Владимир Монахов "Поэтов мертвых нет" эссе


Владимир Монахов "Поэтов мертвых нет" эссе

"наша улица" ежемесячный литературный журнал
основатель и главный редактор юрий кувалдин

 

 

 

 

вернуться
на главную страницу

 

Владимир Монахов

ПОЭТОВ МЕРТВЫХ НЕТ

эссе

Никто в России никого не слушает,
Бредём сквозь тьму, душою сея свет.
Хотя умрут и лучшие, и худшие,
Но только Бога среди мёртвых нет!

Эти четверостишие было написано по случаю, но каждая отдельная строка жила во мне и прежде, кочуя в разных редакциях из текста в текст моих дневниковых записок. И вот только сейчас срослась воедино в чёткую и лаконичную рифменную формулу. Последнюю строку хотелось всё время поправить вот так:

«Но лишь поэтов среди мёртвых нет».

Точно не знаю, насколько эта мысль справедлива для нашей жизни, ведь смерть у нас не общая, как её часто изображают художники, а у каждого своя, и для каждого из нас она прижилась под боком. Только до поры до времени мы её не видим. И это понимаешь с раннего детства. Я, например, ощутил её дыхание присутствия в четыре года и втайне горько плакал несколько ночей подряд, представляя то далёкое время, когда меня не будет. Представлял не саму мою смерть, о ней мне и поныне ничего не известно, а время, в котором меня уже нет. Оно мне казалось страшным, невыносимым, пугающим своей пустыней моей пустоты. И впервые крохотной, неокрепшей детской душой я ощутил злое чувство зависти к Богу, в существование которого меня уже посвятили взрослые. К тому Богу, который вечен, потому что у него, как мне тогда казалось, нет сердца. Тогда я с детской непосредственностью чётко осознал, что смерть таится именно в сердце. Когда она его останавливает, то человек перестаёт жить. И я решил для себя главную проблему борьбы со смертью: нужно быть без сердца, как Бог, только тогда тебе обеспечено бессмертие. И ещё, как мне казалось, один персонаж в моей короткой жизни был без сердца. Я дошёл до этого детским умом, поскольку других сказочных персонажей без сердца ещё не знал. А без сердца, как я догадывался, был известный сказочный персонаж - Колобок. Потому, что ему бабка слепила только голову, поскольку на большее муки не хватило. А сердце, я уже чётко это усвоил, может находиться только в туловище. И Бога, благодаря сказке, я теперь представлял в виде Колобка. Такие мысли о будущем меня пугали, было страшно-страшно, но стало и смешно. И смехом я переборол ужас, хотя именно с тех пор меня никогда не оставляла мысль, что моя личная смерть всегда рядом, всегда внутри меня, такая маленькая, крохотная, но как её много даже для одного человека, ставшего, как я, большим- пребольшим.
И когда это понимаешь, то пугаешься ещё больше, а когда пугаешься, то плачешь и коришь себя за поступок слабости. Но, по ходу взросления, проникаешься новым ощущением: подлинная смерть позволяет умереть вовремя. И это уже новый поступок, присущий зачастую человеку творческому. Почему-то чаще других на эти поступки отваживаются поэты, прибегая к смерти разными путями - непродуктивно самосгорают или обрывают жизнь раньше отпущенного жизнью физиологического срока. Почему обрывают? Потому что исчерпывают себя душой. Однажды, когда я сказал на смерть молодого поэта, что он умер вовремя потому, что дальше его жизнь сеяла бы несчастия и для него, и для других, то был обозван циником и бесчувственным человеком. Мне жаль реальную личность. Но мне не жалко умершего поэта, потому что смерть поэта в любом возрасте - это полная исчерпанность его творческой стихийности, это справедливое подведение итогов, хотя в памяти читателей, может быть, сохранится всего одна строка, которую анонимно присвоят другие. И он умирает уже тогда, когда всё сказал. Гадать о том, что бы написали нам Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Маяковский и все остальные бессмертные, бессмысленно. Так и для всех больших и малых ушедших от нас раньше срока поэтов срок жизненный – не срок поэтический. Это разные отрезки судьбы. Недавно в нашей переписке Сергей Слепухин напомнил мне историю о славе творческого человека: «В нашем деле многое зависит от случая. Почему Пушкин стал великим, а Лермонтов - нет? Почему незаметно прошел Тютчев (или Анненский)? Почему Боря Рыжий, а не Саша Леонтьев, который на голову выше своего друга? Нужен фактор Х, чтобы "случилось". При жизни Вермеер был известен в Дельфте. Он с детства дружил с Левенгуком. Оба увлекались камерой-обскура, оптикой, каждый приложил открытия физике в своём труде: Левенгук - в биологии, Вермеер - в живописи. Левенгук прославился при жизни и не утерял славы после смерти. Почему Левенгук не сохранил память о друге? Почему Вермеера забыли? Почему нужен был фактор Х (поездка в Голландию любопытного, понимающего, ищущего художника и историка живописи Рафаэля Менгса, немца, иностранца!), чтобы на чердаках найти великие полотна забытого Вермеера?»
И мне хочется снять этот вопрос «почему?» сегодня, здесь и сейчас, хотя бы для себя лично, хотя бы на отдельно взятом, пусть даже узком пространстве Сети. Потому что ни один поэт, даже самый плохой, не напрасен, ни один не зря. Даже если их смыло мутной волной истории, они должны быть запомнены и прочитаны хотя бы одним человеком. Но при этом надо держать в памяти такую поправку к моим словам Юрия Беликова:

Господь не читает всех ваших газет!
А впрочем, наверно, и книг не читает…
Есть белый, давно им прочитанный свет.
Его перечитывать — сил не хватает.

И тут я припомнил историю о том, как маленькая начитанная девочка узнала, что Пушкина застрелили на дуэли, – она рыдала. Не столько из-за того, что её любимого поэта убили, сколько потому, что постоянно перечитываемый ею поэт мёртв - ей трудно было смириться с этим неправильным ходом жизни. И маленькую любительницу стихов не мог успокоить даже тот факт, что смерть поэта была зафиксирована два века тому назад. Она с трудом понимала объяснение взрослых, что как поэт Александр Сергеевич жив, пока она книги его читает и перечитывает. Пример этой безымянной девочки подсказывает, что мы должны усвоить и запомнить, что общества мёртвых поэтов нет. Нет до тех пор, пока мы поэтов, ушедших от нас, читаем, публикуем, вспоминаем и говорим о них, пусть даже в крохотном пространстве нашего альманаха… Умершие до нас и во время нас не должны быть поэтами молчания, иначе тогда кто мы? Ибо:

Вещество не опасно
Опасны - дозы

Учил когда-то молодых
Естествоиспытателей
Составитель таблицы
Периодической Системы Элементов
Дмитрий Менделеев

Но вещество стиха
Никогда не портит даже
Большая доза поэзии

А вещество поэзии
Вполне может обойтись
Даже без малой дозы стихов

Уж который день
Пытаюсь обсудить эту
Научную проблему
В тишине стихов
С поэтами молчания.
Хотя молчащим
Не страшны
любые дозы речи.


Мой писчий дух за словом

« ...А что касается "информационного повода", поэзия
никогда им не была и не будет. И слава Богу…»
Из переписки Бориса Рыжего с Ларисой Миллер

1.
Стихи в ленту новостей не попадают, потому что современное общество стихами почти не интересуется, а поэты устали доказывать себе самих себя. Это длится уже не одно десятилетие, и стало общеизвестным фактом. Написать стихи, попасть в журнал, опубликовать книжку - еще не значит выйти в свет, поэтому стихи теперь не объединяют, а скорее даже разлучают внутренних и внешних людей информационного общества. А если и заговорят о поэте, то зачастую по другому случаю: самоубийство, получение престижной премии, еще какой-нибудь скандал, но, увы, не по поводу стихов. У нас же случай именно такой, где не будет стихов, но будет, надеюсь, поэзия.

2.
Современный поэт и активный мыслитель Вячеслав Куприянов (Москва) в своей работе «Всемирная отзывчивость авангарда» с гуашной размашистостью, но вполне логично и, на мой взгляд, достоверно четко уточнил для нас сложившееся современное состояние информационного пространства мира:
«Если Ортега-и-Гассет заявлял о восстании масс, то сегодня следует говорить о падении элиты. Это связано с тем, что элита в своих отношениях с массами все более ориентируется не на традиционную (книжную) культуру, а на массовую информацию. Таким образом элита превращается в информафию. Не потому, что она обладает некоей особо важной информацией, а потому что приватизирует и узурпирует средства массовой информации. И все эти (или многие) более мелкие образования пытаются не отстать в строительстве мозаичной, дробной и довольно случайной картины мира. Но если, скажем, наркомафия вполне себе представляет смертельный вред от своего бизнеса, то информафия всегда делает высокомерно-важный вид в своей уверенности, что творит благо».
Публичную справедливость этого наблюдения самостоятельно и независимо поддерживает другой дружественный мне поэт Юрий Беликов (Пермь). В своей статье «Поколение бронзовых капель» он уточнил нынешнее поле битвы культуры и бескультурья, категорично настаивая:
«Это будет век ожесточенной схватки между Информацией и Поэзией. Вы скажете: как будто ее раньше не было, поименованной схватки! Была. Но субъектами поединка выступали несколько иные персоналии. Например, в Средние века Информация еще и под стол пешком не ходила - к Рыцарям Круглого стола. Условный бой … шел, скорее, между другой Ин – Инквизицией - и Поэзией.
Во времена семинариста Джугашвили Информация уже подросла и даже утратила девственность: став Дезинформацией, конвоировала Поэзию по внутреннюю свою тюрьму. Поэзия сражалась с Дезинформацией несением креста, иногда сливающимся с церковным…»

На первый вполне просвещенный взгляд кажется, что невозможно оспорить эти справедливые утверждения двух поэтов, которые в публицистической форме отразили всю глубину трагедии нашей, с одной стороны, быстро-, а с другой стороны, - вялотекущей жизни, где поэзии отведена всего лишь тоненькая полоска горизонта, до которого добирается малая горсточка фанатиков и рыцарей слова: им для стихов достаточно неба, даже в решетку. И хотя был я поначалу искренне солидарен с этими высказываниями, но сегодня мне сложившаяся картина поэтичности мира не представляется столь драматичной, поэтому с помощью гипотез и допущений попытаемся всё же расставить всё по своим, ведомым мне местам.

3.
Информация, как факт очевидный, зарождается и распространяется там, где в миру торжествует суета сует, где всеобщая склонность к перемене мест стремится за переменой времени, которое стало двигаться с нарастающей, не унимающейся быстротой. А поэзия не терпит и даже активно избегает площадной и уличной сутолоки и зачастую прячется по хладным углам, требуя тишины и покоя. А соприкасаются информация и поэзия лишь на границах, когда суета сует бытия пытается проникнуть в тишину и разрушить её, а тишина, вооруженная созерцательностью, защищается от этого враждебного проникновения. Давно известно, что поэзия никогда не стремилась в сторону информации и не пыталась завладеть ею или разрушить ее. А коль обликом иногда становилась похожей на нее, то по ошибке неверного взгляда нашего.
Почему? Да потому что поэзия есть и базис и первооснова, говоря современным языком, генофонд той самой информации, которая всем своим активным существованием пытается стереть поэзию с лица земного. Информация всего лишь надстройка. И ее кажущееся стремление расправиться с поэзией - это необдуманный вечный бунт дьявола против Бога. А необдуманный потому, что, победив Бога, Дьявол ликвидирует ВСЁ, в том числе и себя самого, поскольку Бог ЕСТЬ ВСЁ и отвечает за это все, в том числе и за самого вечно бунтующего Дьявола.
Так и поэзия никогда не противостояла ни Информации, ни ее самой распространенной разновидности - Дезинформации, потому что, будучи первоосновой и генофондом Слова, не может вступать в борьбу со своим порождением. Но, как известно из истории человечества, вступают дети в борьбу со своим родителями: ссылают их с глаз долой, морят голодом и даже режут им горло.
И хотя сегодня тем немногим, кто всё еще чтит поэзию, кажется, что идёт смертельное противостояние, противопоставление информации и поэзии, в которой последняя, а по сути первая проигрывает, я осмелюсь взять на себя ответственность, утверждая, что это не так. Проигрыш может казаться таковым на определенном участке пути, пространства или времени, но никогда в вечности, где базируется генофонд поэзии.

4.
Вижу, как многих уже осеняет слабая догадка, что поэзия - это генофонд слова, поэзия - гены информации, первооснова бытия, а значит, информация без поэзии никогда не существовала, и впредь не будет существовать, а тем более осуществляться.
Почему же информацию и поэзию всё чаще и всё больше противопоставляют друг другу, не замечая этой простой и ясной закономерной последовательности? Только потому, что информация существует лишь в видимой надстройке бытия, где торжествует успех и коммерческий дух продажности, а поэзия - там, куда редкая душа может проникнуть, где деньги не играют никакой роли, где подлинные достижения способны оценить немногие. К тому же информация своей избыточностью подавляет поэзию, и в том числе тех, кто живет поэтическим словом. Но поэзия своей внешней малозначительностью – только незаметно, почти невидимо - снабжает первооснову жизни, где поэт помимо своей воли выполняет функцию кристаллической решетки Бога. Поэтому попытки многих больших и особенно малозначительных поэтов доказать, что они в этом мире представляют только самих себя, – искреннее заблуждение творческих личностей. Поэты укрепляют генофонд Слова, которое всегда, при любом состоянии информации, остается вначале с Богом. Бог ничего им не диктует, как придумали поэты, - он просто с ними заодно.

5.
И пусть современный поэт своим словом порой искажает действительность, но главное, он искажает её до узнаваемости нового бытия генетикой красоты. Это благодаря таким поэтам, внутри которых уживаются первослова, утверждает себя тишина звенящая. Есть поэты, вокруг которых бушует пустое словоизвержение информации: ковырнешь - и уже на поверхности обнаружишь, что им нечего сказать, а потому в них не приживается звенящая тишина, без которой не бывает поэзии, а только распространяется информация.
Только с помощью тишины дух живет внутри поэта, и поэт мучается, мечется, чувствует себя неуютно в этом мире. И как только с помощью главного Слова поэт поселяет себя внутри духа, то всё в мире уравновешивается, становится на свои места, торжествует гармония всеобщей силы – успокаивается и дух внутри поэта, и поэт крепко-накрепко приживается внутри всемирного духа.
Недаром поэту очень часто завидуют. Но только один поэт знает, что живет он судьбой скучной, малоинтересной и незначительной, и только Поэт ведает, что без него любая ритмичная попытка бытия осветить себя внутренним светом человека никогда не свершится, потому что там, где вначале Слово, его шепчет на ухо Богу всегда только Поэт.


Выключишь Интернет - и тебя уже нет!

Буду благодарен Интернет-месиву,
если оно пошлет мне еще хоть одного читателя!

Из дневника

В наше сознание активно внедряется миф о второсортности сетевой литературы, который связан со свободной публикацией текстов каждым, кто этого пожелает, в результате в ней бесконтрольно торжествует хаос посредственности. Но низкое качество текстов можно было встретить всегда и в книгах, и в журналах. Отсутствие профессионального редактора в сетевых изданиях, конечно, сказывается. Хотя мы знаем, что диктатура редакторов при любом режиме губила и хорошие тексты. Достаточно вспомнить Андрея Платонова, которого Юрий Бондарев считал графоманом. И он был в этой оценке не одинок. Где сегодня Бондарев и где Платонов? Поэтому чтобы не потерять в литературе очередного Платонова – Сеть предоставляет Слово всем. И это великое достижение сетевой литературы.
Лично для меня важно, что сеть в частности утвердила в русской словесности хайку, создала новый жанр – танкетку, позволила расширить границы малой прозы и примыкающего к ней верлибра. Эти жанры стали вполне популярны в сети и благодаря этому динамично распространяются теперь и на бумажных носителях. Кроме того, сеть расширила возможности дневника, эссе и размножила старый новый жанр – сетевой архив, с помощью которого лаборатория не только самодеятельного, но и профессионального авторов выставлена на всеобщее обозрение. Загляните на страницы писателей Живого Журнала, где архивная литература доминирует. Кроме того, уже появились книги, изданные на основе ЖЖ, о которых говорят и раскупают.
Серьезные авторы тоже обратились к сети. Пример для меня: Константин Кедров, Кирилл Ковальджи и Вячеслав Куприянов. И то, что многие бумажные журналы теперь активно выставляются в сети, а «Журнальный зал», уже отметивший десятилетие, - самый посещаемый ресурс, свидетельствует, что бумажное легко трансформируется в электронное, и наоборот. Все дело в привычке читателя, новом восприятии текстов. Нужно время, чтобы выросло поколение не читающих книг и журналов, и новый гражданин информационного сообщества привыкнет снимать тексты, в том числе и художественные, с экрана. Кстати, существующая только в электронном виде «Сетевая словесность» вполне конкурентоспособна бумажной литературе.
На постоянно звучащий в сети вопрос - имеет ли какие-то принципиальные различия текст произведения, написанный сетевым автором, и текст произведения, написанный автором, не имеющим отношения к субкультуре Интернета? – я отвечаю без сомнения - не имеет. Многие мои работы появились сначала в сети, а затем по предложению редакторов перекочевали без изменений в журналы, альманахи и книги. Сочинялись они не для сети и не для журналов, а решали мою собственную творческую задачу, которую я перед собой ставил. И они, смею надеяться, нормально воспринимаются и там, и там. Поэтому я считаю, что любой серьезный писатель будет чувствовать себя уютно в любой сфере.
Несмотря на свою привязанность к сети я продолжаю активно печататься в журнальной периодике, но очень редко получаю отклики на эти публикации. Между тем, когда материалы выставляются в сети, то читатели реагируют молниеносно, охотно вступая со мной в переписку, цитируют и сетевые и журнальные публикации в своих блогах, тем самым, сокращая затяжную пустоту между читателем и писателем. Утром рассказ или очерк, а к вечеру уже появляется отклик на него, причем, читатель напрямую может общаться с автором, минуя редакцию. И это новое явление литературного взаимодействия, которое подарила нам Сеть, оно, как никогда в истории литературы, сблизило писателя с читателем, сделало их соучастниками литературного процесса. А счетчики, что сегодня выставляются в сетевых изданиях, дают относительно объективную оценку, сколько на самом деле читателей открывали те или иные страницы.
Обратимся к эссеистике уже названного мною Вячеслава Куприянова, который выставляется на самом ругаемом нынче сайте «Стихи. Ру». Там его авторская страница одна из самых посещаемых, читаемых и с ним можно вступить молниеносно в переписку, подвигнуть его на полемику, чего почти нет сейчас на бумажных ресурсах. Там иссяк читательский разговор о судьбе литературы. И эта скорость развития полемики говорит в пользу сети.
Сайты «Футурум Арт» и «Дети РА» одни из самых посещаемых в моем кругу литераторов, хотя бумажного варианта выпусков, даже авторы публикаций, живущие за пределами Садового кольца, не всегда могут увидеть. Тираж 500 экземпляров – это анахронизм 19 века, но, увы, с этим издателям приходится уже считаться. Хотя еще полтора века тому назад такие тиражи были не только у нас в России, но и во Франции – литературным и коммерческим успехом. Биографы Артура Рембо обращают внимание, что первая его книга вышла тиражом 200 экземпляров и имела успех. Сегодня в этой уже трудно поверить. Поэтому искать большие отличия между авторами сети и журналов напрасный труд.
Хотя, буду честным, минувшее десятилетие литературы ни в сети, ни на бумаге пока не открыло лично для меня великих литературных имен. Талантливых, оригинальных, предприимчивых, фонтанирующих, выдумывающих – это сколько угодно. Но великие писатели пока себя не обнаружили и о себе не заявили, чтобы там не писала укоренившаяся в сетевой, газетной и журнальной периодике комплиментарная критика. Но это уже другая проблема литературы, которая не зависит от носителей, а целиком на совести пишущих и издающих критику, больше напоминающую дружескую переписку между авторами.
Поэтому, я думаю, что в целом и качество опубликованного и распространенного через сеть существенно не ухудшило лицо русской литературы, изменилась лишь оценка читателя. Мне кажется, что художественными журналами интересуются в основном пишущие или преподающие литературу люди. Отсюда и малотиражность некогда популярных изданий в мире, а теперь и в России. К тому же книги стали выходить быстрее журналов, и теперь всё новое появляется на книжной полке раньше, чем в журнале. Скоростные технологии сети и книгоиздания опередили и сводят на нет журнальную культуру. И в этой связи виртуальные литературные сайты, которых стало великое множество, составляют серьёзную конкуренцию бумажным изданиям. Хотя это не значит, что журналов не должно быть, по крайней мере, в обозримом будущем.
Тем не менее, теоретики сети старательно ищут предпосылки для слияния сетевой и бумажной литературы в их существующих форматах в единое культурное пространство, и активно проводят между ними границы. Но на самом деле, ничего искать не надо, на мой взгляд, уже давно все слилось если не воедино, то в целое. Только слепец этого не замечает. Журналы и издательства публикуют тексты, впервые появившиеся в сети, и выставляют книги и журналы в Интернете. Всё давно объединилось, а некоторые продолжают спорить и доказывать друг другу об ущербности сети, тем самым, показывая только свою личную ущербность или ограниченность. Мной давным-давно написан верлибр на обсуждаемую нами тему, посвященный поэту Юрию Беликову, который активно сотрудничает как с журналами, так и с сетевыми изданиями.

Легче легкого
Затеряться в России…
Уедешь из Москвы -
И тебя уже нет…

Проще простого
Потеряться в мире…
Выключишь Интернет,
Выйдешь на улицу
Подышать свежим воздухом -
И ты уже нечеловек-видимка,
Идущий по жизни незамеченным.

Опасность остаться незамеченным Сеть ликвидировала окончательно, хотя в современном Интернетмесиве не трудно и потеряться, но достучаться до своих читателей все же можно. Я убежден, хотя и не настаиваю, что это истина в последней инстанции, в изящной словесности главное достижение современной Сети в том, что за короткий срок она создала, сформировала и объединила самодостаточное сообщество поэтов в организованную поэтомассу, поэтотолпу. И это позволило поэзии выйти или даже, если хотите, выпасть из политического контекста истории, что бы активно существовать самой по себе в своем собственном пространстве, даже игнорируя читателя, сделав своими читателями таких же производителей стихов. По существу поэтомасса производит и потребляет стихи, создав замкнутый, но плодотворный, круг творчества, куда каждый может легко проникнуть и столь же легко, безболезненно выйти. В этом постоянно открытом пространстве массовой поэзии Поэт перестаёт служить идеям, а молится только Слову, сосредоточив в нём новое чувство Бога -отца, сына и святого духа. Поэт сознательно отказывается быть носителем идеологий и учений, а становится простым, часто незаменимым работником языка. Вдыхая Слово, как чистый дух, он стремится взамен выдохнуть вокруг себя чистые стихи, хотя при этом очень часто нарушает принятые каноны стихотворного сложения. За это его порой обвиняют в графоманстве, но он не обижается, а продолжает записывать свои даже корявые строки, где-то в коллективном подсознании надеясь, что его роль не менее важна, чем роль хлебопашца. Недаром замечено, что Поэт живет при любом режиме, каждый режиме чахнет без Поэта.
Поэтому мне кажется, когда большая масса образованных людей продолжает создавать русскую литературу в сети и на бумаге без всякого шанса и надежды на этом заработать хотя бы на примитивную материальную жизнь, говорить о закате словесности в России – преждевременно. Тем не менее, у меня есть две версии: одна оптимистическая, другая пессимистическая, но, мне кажется, они где-то сойдутся, как бесконечные параллельные прямые Лобачевского. Сочинять и публиковаться за счет свободы сети будут больше, и проблема качества – это проблема восприятия, и в этом смысле я смотрю оптимистично. Но читать станут меньше, и в этом мой пессимистический прогноз. Оптимально станет количество читателя не случайного, который от скуки берется за книгу или сборник стихов, а профессионального. И если такие читатели найдут друг друга, регулярно станут обмениваться мнениями, посылать друг другу ссылки, то тогда литература выживет для какой-то пока нам неведомой новой сверхзадачи неуязвимого Дон Кихота. Литературе, как я думаю или мечтаю, в целом пока ничего не угрожает. Сократить читательский и, как следствие, коммерческий спрос сможет только навалившаяся на подрастающие за нами поколения всеобщая гуманитарная безграмотность, а за ней дебилизация большой части населения. Об этом еще двадцать лет назад мне говорил один крупный хозяйственный руководитель эпохи заката развитого социализма. Но он говорил об очень далекой перспективе. А мы ее ощущаем литературой уже сегодня.

Братск, Иркутской области

“Наша улица” №120 (11) ноябрь 2009

 

 
  Copyright © писатель Юрий Кувалдин 2008
Охраняется законом РФ об авторском праве