Виктор Бычков-Алтайский "Женихи из Мадоры" повесть
"наша улица" ежемесячный литературный журнал
основатель и главный редактор юрий кувалдин

вернуться
на главную страницу

Виктор Бычков-Алтайский

ЖЕНИХИ ИЗ МАДОРЫ

повесть

Глава первая

- Дундук! Дундуком был, дундуком и подохнешь! – жена Федора Анисимова сорокатрёхлетняя Верка считала своим долгом в очередной раз указать на место мужа в этой жизни. – Он, видите ли, останется здесь! Дундук! С кем я жила эти долгие двадцать пять лет? Где были мои глаза и мой ум, когда я молоденькой девчушкой выскочила за него замуж? Вот здесь под забором и сдохнешь, протянешь ноги без меня на третий день! Или на карачках ко мне приползёшь, на коленях умалять станешь, а я ещё подумаю – нужен ты мне или нет!
Она стояла напротив безучастно сидящего у забора на перевёрнутом дырявом ведре мужа, крепко сжимала подмышкой куль с одеждой. Казалось, ещё чуть-чуть, и этим свёртком женщина запустит или огреет по голове молчавшего мужика, так сильно метали молнии её глаза, такое презрение и ненависть сквозили во взгляде.
- Что ты молчишь, дундук? – молчание мужа ещё больше бесило жену, выводило, выбивало из привычной колеи.
Заругайся он, ответь грубостью, и ей стало бы привычней, легше, так требовали её законы домашних ссор. А муж молчал, и если отвечал что-то, то без злобы, без ненависти, говорил спокойным ровным тоном, тоном, перечить которому становилось всё трудней и трудней, тоном истины последней инстанции, которую не переспоришь, не перекричишь, не отвергнешь, а будешь с ней считаться, но вот именно это, оно-то и выводило из себя, бесило.
- Запомни, я сюда больше ни ногой! Все люди как люди, а этот: «Не поеду, останусь, тут моя родина, видишь ли», - передразнила Федора. – На всю деревню два дурака сыскалось – мой да Пашка Лоскутов. Два сапога – пара. Дундуки! Дураки! Идиоты! Кретины! Шавки подзаборные!
- О-о-о, уже пять имён имеем мы с тобой, Федя, помимо Богом даденных, - с той стороны забора стоял сосед Павел Лоскутов по кличке «Заплатка», загибая пальцы на руке с каждым новым словом Веры.
Его семья уехала из деревни неделю назад. Точно такой же скандал он уже пережил, а теперь искренне сочувствовал соседу Федьке.
- Раньше наши бабы называли нас Пашеньками да Феденьками, а теперь, вишь, сколько имён прибавилось: и дурак, и кретин. Молодцы, жёнки! Хорошие книжки, видать, читают, сериалов насмотрелись.
- Рот закрой, защитник, - Вера не оставила без внимания слова соседа, весь гнев перекинув на Павла. – Думаешь, ожил, здоровья прибавилось, как жена к сыну уехала? Думаешь, я не вижу, как маешься, как пятый угол ищешь по дому да по двору?
- Ну, чего ты кричишь, Вера? – Федя встал с ведра, взял куль из рук жены, отнёс в машину, что стояла во дворе, бросил в кузов. – Всё уже обговорено, чего зря языком молоть? Остаюсь я, и весь сказ!
- Чего ж ты такой, Федя? – голос и тон жены сменились с гневного на жалостливый, жалобный. – Поехали бы вместе, жили бы как люди. Ну, что ты здесь делать будешь, чай, не бирюк ведь? И семья у тебя, и дети, вон, еще один внук скоро будет, а ты… - вдруг заголосила, запричитала как по покойнику. – Ой, что ж это де-е-ется, людцы до-о-обры-ы-е!
- Всё, всё! Будет тебе, мама, - старшая дочь Лариса взяла мать за плечи, повела к «Жигулям», что стояли за грузовой машиной с вещами. – Иди, садись, что зря нервы портить? Ему хоть кол на голове чеши, всё едино. У него нет, и не было жалости никогда. Федя он и есть Федя, - произнесла презрительно, даже издевательским тоном.
- Ты, это, дочь, не забывай, с кем говоришь, - Федор укоризненно покачал головой. – Зря отцу грубишь-то.
- Не указ! Я сама и мать и мужняя жена теперь! – ответила с вызовом, метнув в сторону родителя гневный взгляд. – На себя лучше посмотри, а то только учить и горазд!
- Ну-ну, - не стал отвечать дочери, а подошел к водителю грузовика. – Давай, браток, трогай, не то мои наговорят еще, потом будет стыдно друг дружке в глаза смотреть.
- До свиданья, папа, - младший сын Федора Андрей стоял напротив, опустив голову, ждал, пока отец обратит на него внимание. – До свидания, - а голос дрогнул, но голову так и не поднял, не осмелился посмотреть в глаза.
- Бывай здоров, сынок, - отец обнял сына, прижал к себе. – Не обижайся, сынок, и бывай здоров.
- Можно, я буду приезжать к тебе, папа?
- Конечно! Я буду только рад. Но мамку береги: ты теперь её опора, понял? И звони, обязательно звони!
- Ага, - резко отстранился от отца, решительно направился к машине.
На полдороги остановился, обернулся, улыбнулся, сжав руки над головой.
- Пока, папа, до встречи!
Потом Федор еще долго стоял, облокотившись на забор, провожая взглядом машины, что увозили его семью в город.
Впереди бежали синие «Жигули» зятя, за ними – бортовой «Зилок», загруженный домашним скарбом, что забрала жена с собой. Вот они минули здание бывшей начальной школы, повернули с деревни, скрылись на мгновение за деревьями перед мостком, и уже вынырнули на горке, в поле, на дороге, что вела в город.
Именно к Лариске и поехали Верка с Андрейкой, будут жить у них. Сыну скоро шестнадцать, школа там рядом с домом, пускай заканчивает, а потом сам решит, что и как. Парень уже взрослый, вишь, как переживает, не хочет тоже уезжать с Мадоры. Любит её, Фёдор видит, что любит сын свою деревеньку, а перед отцом как будто стыдно, что вынужден уехать.
Дочь, та замужем за налоговым инспектором, живут в катедже на окраине города. Всё звали с собой и его, Федора: мол, и два этажа, места всем хватит, и земли достаточно, если что, но он отказался. А жена, вот, согласилась, он не смог уговорить, как не старался.
- Ну, что, Фёдор Николаевич, так и будешь стоять, сопли на кулак наматывать? – Павел облокотился на забор рядом, смотрел на взгрустнувшего соседа.
Они не сговаривались оставаться в деревне, нет. Пашка принял такое решение давно, самостоятельно, без совета с соседом, отправив жену с младшей дочерью неделю назад к старшему сыну в соседнюю деревню Кузьминки, центральную усадьбу бывшего совхоза, куда когда-то и входила Мадора. Там у сына дом большой, что в ту пору строил совхоз для специалистов. Сват зоотехником был в те времена, в почёте, вот и получил, а потом дочери, невестке Павловой, переписал в приданное, а сам остался в старой хатенке, но тоже крепкой еще, «в лапу» рубленая из сухой выдержанной сосны, простоит сто лет.
Звали и Павлика, но стыдно как-то: здоровый мужик, сорок пять лет, а к невестке на её половину. Ну, не позор, а? Да и не только поэтому. Было что-то такое, что нельзя было выговорить словами, объяснить другим людям, хоть даже и родным.
Павел не схотел, и всё! Не смог перешагнуть порог родного дома, оставить его на растерзание, на разор.
Как можно покинуть то, что взлелеял, своими руками каждый гвоздик, каждую палочку прощупал, потрогал, каждый сучок как родной? А речка? А поля? А лес за околицей?
- Нам с тобой, Павел Егорыч, только бы не запить, - оторвался от тяжких мыслей Федор. – Этого и ждут все, что бы потом уколоть, посмеяться над нами.
- Ты прав, сосед, а я тебе хотел, было, предложить отметить это дело, - Павел неловко потоптался на месте, присел на дырявое ведро, на котором несколько минут назад сидел Федор. - У меня и бутылка водки как раз есть. А ты прав – не стоит. Может, вылить, чтобы не соблазняла?
- Не, лучше поставь её на виду, а сам не пей. Я так курить бросал, - Федор присел на корточки рядом, сорвал травинку, играл ею в руках. – Пачку сигарет и коробку спичек положил в карман, и сам себе сказал: «Всё, Фёдор, или ты бросаешь курить, или ты полное дерьмо!». Вот так и бросил.
- И, что, не тянуло?
- Еще как! - хмыкнул Фёдор. - Первое время хоть волком вой, так хотелось. По щекам себя бил, зубами за руку кусал, чтобы только не закурить, удержаться от соблазна. Достану спички, сигареты, посмотрю на них, и опять на место.
- А зачем так делал, мучил себя?
- Силу воли вырабатывал, себя проверял: мужик я или дерьмо собачье.
- Ну и…? - повернулся к соседу Павел.
- Не курю уже пятнадцать лет, ты же знаешь. Считай, в тот год, как Андрейка родился, так ко рту ни разу и не подносил. Даже когда в гостях и стопку-другую пропустишь, не тянет больше: отрава она и есть отрава в какой бы красивой пачке не была.
- Молодец, мне бы так.
- А кто тебе мешает? Возьми и брось.
Павел какое-то время молча сидел, переваривал сказанное соседом, потом вдруг резко встал, вытащил из кармана пачку сигарет, спички, всё это скомкал в руках, смял, и решительно отбросил в сторону.
- А я по-своему брошу, - заговорил голосом, не терпящим возражений, боясь не столько реакции Фёдора, сколько самого себя. – Сколько раз пытался, и всё не получалось. А вот сейчас получится! С каждым днём пробовал курить на одну сигарету меньше. Выходит, только сам себя обманывал. А сейчас точно брошу! Вот увидишь! Брошу, как пить дать!
- Ну-ну, я свидетель, - Федор с улыбкой наблюдал за соседом. – Если закуришь, я тебя солдатским ремнем десять раз по заднице отхлестаю, идёт?
- Идет!
- Только по голой! И со всей силы! И посреди улицы средь бела дня!
- Согласен! – ударили по рукам, и снова присели у забора.
А день уже клонился к концу. Солнце садилось где-то за лугами, последние лучи его ещё вырывались из-за небольшого облачка, что встало на их пути, загородив само светило; привязанные за огородом коровы требовательно мычали, просились на дойку; щенок Булька скулил у ног, намекая, как бы чего похлебать на ночь глядя; визжали голодные свиньи в стайке. Только куры, не дождавшись обычной порции зерна, уселись, обиженными, на насест, да стреноженный конь Анисимова Валет мирно пофыркивал у копёнки свежей травы.
И Федор, и Павел думали об одном и том же, но не обмолвились и словом, молчали, боясь затронуть эту тему. Слишком свежа она, больна ещё, что бы говорить, рассудить трезво, оценить правильно, без эмоций. Для этого нужно время.
Не сговариваясь, мужики разом встали, разошлись каждый на своё подворье.
И трёх лет не прошло, как некогда крупнейший в районе совхоз-миллионер рухнул, развалился, прекратил существование! « Издох, - как сказал сын первого председателя колхоза покойника Ивана Назаровича Нелюдина Степан. – Несколько поколений мадорцев строили, строили колхоз, а потом совхоз, а он взял и издох!».
Уму не постижимо! Как такое могло произойти?
Казалось, настолько прочно стоял совхоз на земле, что нет той силы, которая способна будет его хотя бы просто качнуть, так, чуть-чуть колыхнуть, проверить на устойчивость, не говоря о большем. А, поди ж ты, нашлась. Рухнул, в одночасье развалился, как будто песочный домик под колёсами машины, что лепят детишки на деревенской улице.
Сначала куда-то загадочно исчез новый директор с несколькими миллионами кредитных денег, потом началась такая чехарда, такая неразбериха и путаница, что сам чёрт ногу сломит.
Вдруг непонятно откуда появился «кризисный» управляющий, и так науправлял, что через месяц от тысячного дойного стада остались только корпуса ферм. Даже плиты перекрытия со скотных дворов продал кому-то. «Скотовозы» едва успевали развозить коров на бойню.
Потом почему-то совхоз передали УВД при облисполкоме. Какое имеет отношение это ведомство к сельскому хозяйству – не ведомо, только под новым руководством вслед за коровами исчезло около трёх тысяч свинопоголовья, что стояли на откорме в животноводческом комплексе.
На этом загадки не кончились.
В течение недели колоны КАМАЗов с прицепами круглые сутки вывезли зерно, что находилось на совхозном току.
Вслед за зерном таинственным образом исчезла вся автотракторная техника, сеялки, культиваторы, даже бороны, и те пропади. И всё совхозное уничтожалось и вывозилось в такой спешке, в таком авральном режиме, как будто ждали конца света или нашествия инопланетян и спешили успеть.
Кстати, как только всё вывезли, сразу же исчезли и представители УВД. Брать-то стало нечего!
Всё! Был совхоз да издох! Остались голые, заросшие травой поля, остовы ферм и складов. Остановилась жизнь в округе, что бурлила, била ключом, переливаясь через край веками, заглохла. И пять деревень, которые когда-то, в недавнем прошлом, являлись бригадами совхоза, со своими жителями тоже оказались у разбитого корыта.
Сначала районное начальство посчитало, что содержать начальную школу в Мадоре экономически не выгодно, и, не долго думая, закрыли. Хватит, отучились детишки, грамотные больше не нужны.
Та же участь постигла и амбулаторный пункт: болеть не положено, отныне здоровье граждан – забота только их самих. Государство не причем. Здоровые люди ему без особой нужды.
Федор ещё и ещё перебирает в голове события последних лет, и никак не может найти здравый смысл в происшедшем с их совхозом, да и вообще с русским селом.
Зачем, кому это нужно? В истории уже было, когда разрушали «до основанья, а затем…», неужели история так ничему и не научила?
Он знает, твёрдо верит, что его село, его Мадора устоит, воспрянет, возродится. Если бы не верил, не остался бы в ней. Но неужели это надо делать такой ценой?
На этот раз что за ворог приступом взял деревеньку, который опустошил её, разорил хуже иноземных захватчиков?
Когда люди стали уезжать, Федор сразу и бесповоротно решил, что останется в своём доме. А жена Вера – ни в какую! Мол, достаточно, наработалась, навоза нанюхалась, налопатилась, на всю жизнь хватит. Тем более, дочка с зятем целый этаж в городском катедже отдают, живи да радуйся, с внучатами нянькайся. И Андрейке школа рядом, проблем нет. Зять даже работу подыскал: выгребные ямы откачивать на ассенизаторской машине: оклад, выходные, праздничные – всё, как надо, не то, что в деревне. Верка, та с радостью согласилась техничкой в аптеку.
Убеждал жену, уговаривал, до последнего дня не верил, что бросит его здесь одного на хозяйстве. Правда, и она тоже не оставалась в долгу, надеялась, что и он уедет вместе в город. Но, видно, не судьба. Так и не смогли друг дружку убедить, каждый остался при своём. Вон, даже расстались со скандалом.
А хозяйство не дал порешить, пустить под нож. Лариска из города дважды привозила перекупщиков, те готовы были забрать коров, свиней живым весом, расчёт на месте. Выгнал. Врагом для дочери стал, да и зять начал смотреть косо, за всё время, пока грузили вещи, просидел в «Жигулях», даже не подошел, не заговорил. Ну, и хрен с ним!
Андрейка как-то обмолвился, мол, зять с дочерью надеялись взять деньги от проданной животины со двора, да продать «Жигули», сложить всё вместо и купить хорошую иномарку. А то стыдно: мол, Антон при такой должности, и на такой машине ездит. Вишь ли, над ним уже на работе посмеиваются, над его машиной. А эти деньги родительские были бы как вступительные за этаж в катедже. Вот, суки! Какие продуманные дети стали! А если родитель не сможет внести взнос, тогда что, в дом к себе не возьмут? Подыхай, мама-папа, под забором?
Главное, ему, отцу, ни слова, ни полслова. Всё за его спиной решили, сами определили, всё они сделали, по полочкам разложили, как будто он уже и не хозяин. И Верка, дура, купилась на городскую жизнь.
Фёдор сидел под коровой, додаивал уже вторую, а мрачные мысли всё никак не исчезали, давили, вытесняя собой все остальные.
Его совершенно не угнетала деревенская работа, нет, он знал её, даже любил, любил скотину-животину, умел ухаживать за ней. Эта работа никогда не была в тягость, в обузу. Умел делать всё, что требуется в своём хозяйстве. И работы не боялся. С детства его окружают одинаково как тяжёлый крестьянский труд, домашняя скотина, птицы, так и эта распрекрасная природа с речкой, полями, лесом. Оно было его, а он принадлежал всему вот этому, что было вокруг него. И было настолько естественным, как бывает естественным дышать, смотреть, любить. Это была его среда обитания, менять которую никогда не хотел и не будет.
А вот то, что остался один, без жены Верки, что она его предала, бросила, променяла на городские посулы – не мог никак смириться.
Пусть бы она просто сидела в доме, он бы сам всё делал, вплоть до того, что посадить и прополоть грядки, а она, Верка, только присутствует здесь, и всё! Палец о палец пускай не ударяет, просто сидит. А он будет знать, что она рядом, и ему достаточно, счастья большего не надо. Это же какой покой в доме-то был бы, а?! А на душе какая бы благодать? Вот, он доит корову, принесет молоко, зайдет в избу, а там Вера, улыбается, даже пускай бранится за что-нибудь, бабы, они такие, найдут, за что побранить мужика, а ему будет хорошо.
Конечно, Андрейка с ними, а как же. Федор не исключает, что сын мог бы и пожить у сестры в городе один без родителей, пока школу не закончит. Душа бы у отца была на месте за сына в таком случае. Всё ж таки сестра при нём, и он при сестре. Не чужие люди. Это был бы самый лучший вариант. Не раз своим предлагал его, но не послушали жена с Лариской, не сложилось.
С дочерью понятно, она изначально отрезанный ломоть, такая их доля – улетать с родительского гнезда.
- Федор Николаич! – размышления прервал голос соседа. – Ты долго еще шморгать за вымя будешь?
- От же характер, - недовольно проворчал Анисимов, вставая из-под коровы. – Не даст спокойно дело доделать, - был огорчён не столько тем, что пришёл Пашка, а что помешал додумать начатое.
Во дворе стоял Павел, нервно постукивал веточкой по ноге.
- За неимением женских грудей, будем тискать коровье вымя, - ответил на вопрос соседа. – Сколько, сказать не могу, но долго – это точно. Чего припёрся?
- Скучно, думаю, дай-ка схожу, порву нервы Федьке.
- Лучше бы штаны себе порвал. Что с молоком делать думаешь, рвач?
- А что думать? – Павел переминался с ноги на ногу. – Масло, творог да в город, а что еще можно? Вот только не знаю как.
- Своим в Кузьминки отвозить будешь? – Федор поставил ведро с молоком на крылечко, подошел к соседу.
- А зачем оно им? У свата корова, они не вылазят от молодых, всё прут им и прут. Сыну с невесткой лучше деньгами.
- Это верно ты сказал. Лучше деньгами, - Анисимову опять пришло на ум старания зятя с дочерью по поводу его хозяйства. – Это правильно.
- Я чего зашел, - хлопнул по ляжкам Павел. - Подоил корову, поднимаюсь идти в дом, и что ты думаешь? Кот Мартин, сволочь, тут как тут! Неделю не было, а пришел, вернулся! Припёрся, об ноги трётся, стервец, пройти не даёт, поисть просит! И весь облезлый, как ни знаю что.
- Ну и что? – не понял Федор.
- Как что? – лицо соседа сияло улыбкой. – Моя-то Людка с дочкой его с собой забрали в Кузьминки, на новое место жительства, а он на них хрен кошачий с прибором положил, обратно вернулся. Домой! - закончил с такой гордостью, как будто кот совершил героический поступок, и хозяин смотрел на соседа с видом победителя.
- Значит, и наша Мурка, его подруга, вскорости тоже явится, - уверенно поддержал радость Павла и Федор. – Вишь, ты уже не один в доме, лафа тебе, Паша!
- Нет, но ты понимаешь? Хозяйку бросил, а вернулся ко мне, хотя я иногда и поучал хорошенько чёрта этого блудливого: мог по горбу его рыжему и хворостиной огреть.
- Кот, он не баба – свой дом любит, - глубокомысленно изрёк Анисимов.
- Да? Ты так думаешь? – засомневался Паша. – Хотя, твоя правда: баба бросила, а кот – нет.
- Вот я и говорю, - Фёдор сходил в дом, вынес на крылечко чистые банки, принялся процеживать молоко. – Ты, это, Паша, Мартина больше не бей, не то обидится, опять уйдет в Кузьминки.
- Во! – осенило вдруг Павла. – Может, и жёнок наших надо было как кота Мартина иногда хворостиной да промеж ног, а? Тогда не сбежали бы, как думаешь?
- Ну-у! Промеж ног им надо что-то другое и почаще, - не совсем согласился Федя с соседом. – А по вдоль спины и по ниже, да хворостиной потолще – твоя правда. А то возомнили из себя, мол, дундук ты был, дундуком и помрёшь, - передразнил вдруг свою жену. – Не пуганные, Паша, жёнки наши, вот поэтому и зыкуют, выпендриваются.
Над Мадорой зависло ясное звёздное небо. Непривычная тишина окутала деревеньку, где со всех домов только вот эти два на её краю всё так же еще светились огнями окон, как когда-то сияла окнами вся деревня, остальные стояли заколоченными.
Ночь. Тишина. И полная неопределённость.

Глава вторая

На следующий день Павел пас коров за околицей, а Фёдор готовил свою «Ниву» к завтрашней поездке. Решили возить «молочку» в район на базар. Не пропадать же добру. Там – город, умный городской человек всегда захочет купить натуральные продукты, побаловать себя да близких. А Павел с Фёдором тут как тут: извольте, дорогие горожане, вот вам свеженькие и молочко, и творожок, и сливки со сметанкой и маслицем! А к зиме и кабанчиков порешат, и сальцо с мяском на базар тоже. Кушайте, мол, дорогие горожане! И картошечка для вас у нас припасена, так что, берите, покупайте, не брезгуйте!
Вот только сосед что-то сдрейфил, боится встать на колхозном рынке. Ему, видите ли, стыдно!
Анисимов вспомнил утренний разговор.
- Федя, давай сделаем так: я буду пасти скотину, кормить, доить, сепарировать, но только не заставляй меня торговать. Я и так сегодняшнюю ночь не спал, всё думал про этот чёртов базар, - и голос и взгляд Павла говорили о его искреннем нешуточном страхе перед колхозным рынком. – Я ж сгорю от стыда, Федя!
- С чего это вдруг?
- Не моё это, не мо-ё! Лучше убей сразу!
- А как другие торгуют?
- Не знаю, сосед, как другие, а я, поверь, не могу. Другие с парашютом прыгают, а мне на чердак по лестнице страшно лезть, так что – уволь, Федька, что угодно, только не это. Я ещё при совхозе отказался от нового «Кировца» из-за его высоты, остался на старом гусеничном тракторе работать, он поближе к земле, а ты меня хочешь торговать заставить. Не моя это высота, нет, не моя. Знаешь, Федя, свиньям скормлю молоко, а торговать не стану.
- Ну, не дурак, а?
- Понимаю, Фёдор Николаевич, знаю, что дурак, а ничего с собой поделать не могу. Так что – уволь!
- А меня, значит, под танк бросаешь, оставляешь одного?
- Ты что, ты что, соседушка! Я подносить тебе буду, со стороны смотреть, что бы никто не обидел тебя. Уж я им! Не боись! За мной, как за каменной стеной! – для убедительности Павел стукнул себя кулаком в грудь. – Клянусь!
Анисимова вдруг насторожили звуки машины со стороны трансформаторной подстанции, что располагалась метрах в ста за его огородом в сторону поля.
Бросив снятые с «Нивы» задние сиденья в угол гаража, поспешил в огород, на ходу вытирая руки об штаны. За ним увязался Булька.
У подстанции стоял не знакомый бортовой ГАЗ-66 с небольшой, в полкузова, будкой, вокруг суетились какие-то мужики.
«Неужто электрики обрезать свет будут? - ёкнуло сердце от нехорошей мысли. – Тогда точно конец деревне и нам с Пашкой. Хотя машина не их, чужая».
- Здорово ночевали, мужики, - поздоровался первым, окинув взглядом четверых незнакомцев. – Что привело к нам, не заблудились ли часом?
- А ты кто? – к нему навстречу шагнул высокий, под стать самому Фёдору, мужчина годов тридцати пяти. Остальные молча, как-то подозрительно переглянулись. – Ты кто такой, спрашивать у нас? Может, прокурор?
Анисимов остановился, но не отвёл взгляд.
- Ну, зачем же сразу прокурор? Электриков своих я всех знаю, а вот вы кто такие будете, и что делать собираетесь? – и тут мелькнула страшная догадка: «Воровать провода прибыли, голубчики!». - А сам я не прокурор, это точно, а тесть прокурора, если на то пошло, - соврал специально, чтобы добавить собственной значимости, весу. – Дочка моя замужем за прокурором в городе, - врал уже напропалую.
- А нам сказали, что здесь уже никто не живёт, - высокий недоумённо смотрел то на подельников, то на Фёдора. – А ты живёшь здесь?
- А ты как думаешь? Можешь даже пощупать, - Фёдор шагнул внутрь образовавшегося мужиками круга.
Он понимал, что сейчас в таком неравном положении не дать почувствовать слабину – самое главное. В противном случае, он не справиться с четырьмя здоровыми мужиками, а этот его шаг как раз и будет говорить им о его силе, правоте.
- Так вы мне не сказали, зачем вы здесь? Кто вас направил?
- Не верьте ему, - рыжий молодой парень с татуировками на всё запястье, ткнул рукой в сторону Фёдора. – Шёл бы ты, дядя, а то у меня руки так и чешутся, так и чешутся пройтись по физиономии тестя прокурора.
- Я, конечно, глубоко сомневаюсь, что тебе удастся дотянуться до моего лица, - Анисимов еле сдерживался, трезво оценивал ситуацию, но и не мог терпеть такой наглости в отношении себя. – Разве что в прыжке, и то, если я тебе позволю, нагнусь навстречу. А у меня такого желания нет. Так что, проглоти язык на время, он тебе пригодится на днях опять баланду хлебать.
- Ты кого стращаешь, мля? - рыжий прямо подскочил к Фёдору, задёргался, замахал руками, но и тронуть мужчину, видно, опасался. – Да я таких, знаешь что, знаешь как?
- Знаю, знаю, - Фёдор Николаевич легонько отодвинул в сторону рыжего, и, обращаясь уже ко всем, продолжил. – Это ж про тебя говорят, что на тебя ввосьмером напали, и все четверо – в валенках. Ты их как пугнул, так они как побегу-ут! Ты бежишь за ними, гонишься, оглянёшься – они далеко-о отстали!
- Так, хватит шутки шутить, не за тем приехали, - высокий незнакомец поднял руку, успокаивая подельников. – Ты кто такой на самом деле?
- Я? Человек! Живу здесь. А что?
Высокий оглянулся, и тут же мужчина с заячьей губой пошёл к машине, вернулся с монтировкой в руках. Ещё один с монтажными когтями электрика на шее открыл дверь подстанции, дёрнул на себя ручку рубильника, отключил линию.
Это делалось молча, демонстративно, открыто, с вызовом.
- Вот что, - заговорил вновь Фёдор, заговорил спокойно, хотя всё внутри уже клокотало, кровь отхлынула от лица, губы побелели, во всём теле появилась лёгкость, голова стала чистой, ясной, и руки налились небывалой силой.
Это состояние у него всегда предшествовало драке или смертельной опасности, как когда-то в Афганистане в той рукопашной, когда на кон ставилась жизнь.
- Вот что, мужики, чтобы снять провода, вам надо для начала убить меня. А я с этим категорически не согласен! Ставлю в известность, что как минимум двоих из вас отправлю поперёд себя на тот свет дорогу мне прокладывать, а остальным – руки-ноги попереломить смогу на прощание, так что решайтесь.
- А не боишься, дядя? – высокий с ухмылкой смотрел на Фёдора, нервно подёргивая ногой. – Нас ведь больше.
Мужик с монтировкой зашёл сзади, Анисимов шагнул в сторону, вышел из круга, и в это мгновение увидел бегущего через сад Павла.
- А чего вас боятся? Вы ж не кощеи бессмертные, и если возьму кого за яйца – враз концы отдадите, - сразу прибавилось уверенности в себе, и тут же прокричал Павлу. – Зови мужиков, Паша! Подстанцию грабят!
Лоскутов остановился, недоумённо уставившись в толпу у трансформатора, потом все-таки сообразил, что и Фёдору и подстанции грозит опасность, заорал во всё горло:
- Мужики-и! Наших бью-ют! Сюда-а-а-а! Мужики, наших бьют! – и кинулся к плетню, принялся вырывать кол.
К крику Павла добавился виз Бульки, за щенком подняли лай собаки, и уже через мгновение над деревней стоял невообразимые крик, визг, шум.
Высокий резко повернулся к своим, решительно направился к машине.
- Заводи! – кинул на ходу мужику с заячьей губой.
Остальные молча заскочили в кузов, закрылись в будке.
Газанув, машина сорвалась с места и направилась прямо по полю в сторону дороги на районный центр, к мосткам, подминая под себя заросли лозы, что попадались на её пути.
Фёдор ещё успел заметить, что номера на машине были сильно замазаны грязью и не читались.
Подбежал Павел с колом в руках, тяжело дышал, поминутно вытирая рукавом пот с лица.
-А что здесь было? Кто это были? – не дожидаясь ответа, снова говорил и говорил. – А я забыл проверить газ на плите: выключил или нет? Иду, смотрю, тебя окружают. Ну, думаю, прищучили Федьку. Так я бегом, а тут и ты кричишь. Ну, дак я давай блажить на всё деревню, да кол ещё.
- Молодец, Паша, вовремя ты нарисовался, - Фёдор только сейчас начал осознавать, какой опасности подвергался. – И, главное, понял меня, закричал. Молодец, Пашка! А то я уже думал, что трудненько мне придётся.
- И что, против четверых пошёл бы, Федька? Неужели?
- Так они, гады, подстанцию отключили, и собрались провода снимать со столбов. А я помешал. Вот и думай: пошёл бы или нет? Неужели без света сидеть? Перед этими шавками голову гнуть? Да никогда!
- Ох, и отчаянный ты, Федот, ох, и отчаянный! Я бы так не смог. Неужели не боязно было?
- Честно?
- Конечно! А ещё как бывает? Нечестно? Или так себе?
Павел облокотился на кол, с интересом смотрел на соседа.
А тот не стал сразу отвечать, повернулся, пошёл к подстанции, включил рубильник, закрыл дверь, поднял кусок проволоки с земли, замотал её, и только после этого снова заговорил.
- Надо будет замок на дверь нацепить, хотя, если захотят, сорвут и замок.
- Так ты не ответил, Фёдор Николаевич, коленки не тряслись, нет?
- Честно скажу Паша, а ты уж сам решай – трусил я или нет. Не поверишь, - и тон, и выражение лица Фёдора вдруг стали мечтательными, помолодевшими, глаза загорелись, даже румянцем взялись щёки – таким Лоскутов соседа ещё не видел. – Вдруг на мгновение показалось мне, что я не дома, не у себя за огородом, и не один. И не подстанция это вовсе, а перевал, что держал наш десантный взвод там в Афганистане.
Тогда, по правде говоря, охранение наше проспало «духов», двое бойцов жизнями поплатились за это сразу же. А вот третий поднял нас, хотя уже и поздно: почти на наши позиции ворвались душманы. Однако не врасплох, и то хорошо. И мы сошлись, Паша, как мы сошлись!
Рассказчик замолчал, поднял к верху разом повлажневшие глаза, с силой ударил рукой об руку.
- Эх, Паша! Как мы сошлись! Чертям тошно стало, так мы сошлись! Видно, «духи» не рассчитывали, что восемнадцатилетние пацаны так умеют драться. Среди нас только взводный лейтенант Воскобойников постарше был, ему двадцать три стукнуло как раз на перевале. Он после общевойскового военного училища сразу к нам попал. А остальные дети ещё, пацанва безусая. А у душманов мужики зрелые, крепкие, тридцати-сорокалетние, натасканные американскими инструкторами. Звери, одним словом. Но и русский солдат не лыком шит!
Фёдор снова замолчал, только скрежетал зубами, да желваки бегали по побледневшему вдруг лицу.
- А дальше-то что, Федька? – Павел застыл с раскрытым ртом, уставившись на соседа.
- А дальше, Пашка, самое страшное было, - Фёдор снова ударил рукой об руку. – Не до оружия было, Павел, дрались ножами да голыми руками. Некоторые камни-булыжники ещё успели в руку взять. На кон-то ведь жизни поставлены, и переигровки не будет: тут или выиграл, или проиграл так только жизнь свою.
Был я старшим пулемётного расчёта, первым номером, а со мной был Вовка Баранов с Алтайского края вторым номером. Двое душманов на нас прямо свалились из-за камней с ножами в руках: один – на меня, другой – Вовке достался.
Увернулся я, нож выбить успел, а он, гад этакий, меня за горло. Вовку не вижу, да и других не вижу: не до того, занят был сильно своим душманом.
Анисимов замолчал, нагнулся, сорвал травинку, взял в рот, пожевал. Павел боялся нарушить тишину, вспугнуть рассказчика, тоже молчал, ждал.
- Веришь, Паша, он меня за горлянку давит, а я не могу его скинуть с себя или за горло достать, уворачивается, гад. Так я всё-таки умудрился ещё руками за голову обхватить, и её к себе прижать. И веришь, Паша, - Федор наклонился к Лоскутову, показал руками на свой открытый рот. – Вот этими зубами я его вонючий нос откусил! Прямо взял и откусил!
- Да ты что?! – Павел ухватился за голову. - Да ты что!?
- Он, зараза, заверещал, отпрянул, и тут я его ухватил за горлянку, и уже не выпустил! А нос чуть не проглотил, я ж сначала снизу лежал, это потом мой верх был.
- Федя-а-а! Я ж тебя ещё больше зауважал, родной ты мой соседушка! – Павел забегал вокруг, похлопывая по ляжкам. – Ой, Фёдор Николаевич! Как же я тебя уважаю! Прямо, люблю!
- Ты слухай дальше, любовник хренов, не перебивай, а то больше рассказывать не буду, самое главное-то впереди, - разогретый воспоминаниями, Федя остановил Павла, резко повернул лицом к себе.
- Освободился от своего, скинул с себя, и к Вовке на помощь. Дай, думаю, как он там? А уже поздно!
На это раз Фёдор не сдержал слёз, хоть и старался отворачиваться от соседа, тёр кулаками глаза, но они бежали по щекам, скатывались на рубашку.
- Э-эх, Паша! А ты говоришь: страшно мне было или нет! Вовка Баранов послабее моего был, и ростом ниже меня, так он своего зубами загрыз, Паша! Зу-ба-ми! Этого хряка душманского зубами, понял, Паша? Зубами загрыз! Пацан, а не дрогнул! А ты говоришь: страшно!
Анисимов уже не стеснялся слёз, что лились, не переставая, и он продолжал.
- Я к Вовке, а они со своим рядышком лежат, обнявшись, как братья или кореша неразлучные. Только у Вовки моего нож в спине по самую рукоятку, а в зубах у него – перегрызенная глотка душманская. И лицо в крови, во вражеской крови, Павлик!
Так и застыли оба, обнявшись, как друзья закадычные.
И-э-эх! Павел! Схватил я пулемёт, и давай поливать! «Духи»-то дрогнули, кто уцелел – бежали, так я им в спину, в спину, в спину, Паша-а-а! - Фёдор почти кричал, тряс вытянутыми вперёд руками, как будто держал ими невидимый пулемёт, настолько растревожили воспоминания, настолько тяжело дались они ему.
- Вот и думай теперь, Павел Егорович: страшно мне было с этими ублюдками или нет? Струсил я или нет? – Анисимов немного поостыл, и как-то сразу обмяк, как будто сдулся, сделался даже чуточку ниже, меньше ростом.
- Пошли, пошли ко мне, Фёдор Николаевич! – Павел взял соседа под руку, и почти насильно повернул в сторону дома. – Там у меня в погребке квасок хлебный стоит. Я тебя угощу, соседушка мой дорогой! Резкий такой квасок, ядрёный, тебе понравится, обязательно понравится. Пошли, пошли, мой хороший! Знойный такой квасок, как раз в пору тебе, Феденька, в пору. Остудит мигом, сам проверял.
Впереди бежал Булька, за ним под руки вышагивали Фёдор и Павел.
- Вот только, Паша, стыдно мне чего-то, - заговорил вдруг Анисимов. – Вроде я с этими ворами заодно.
- Не понял, поясни.
- Соврал я им, что зять у меня – прокурор. А это ж не так.
- Тю! – с досады Лоскутов даже плюнул. - И, правда – дурачок! Не соврал ты, Федотушка, не соврал, а схитрил по простоте душевной и с пользой для дела. Это такой хитрый военный манёвр. А это не одно и тоже.
- Правда?
- Вот тебе крест! – Павел перекрестился левой рукой. Правой – держал соседа.

Глава третья

В город на рынок выехали рано. Коров не стали отпускать на вольные хлеба, а привязали на цепи за огородами, вогнав в землю длинные металлические шкворни. Дома замкнули, отпустив собак во дворах.
Вроде всё расфасовано, разложено, а волновались всё равно: как оно будет? Фёдор и Павел и раньше ездили на колхозный рынок, правда, с жёнами, тоже торговали и молоком, и картошкой. Приходилось и мясом, когда детям перед школой, так поросёнка-другого заколешь да продашь, чтоб одеть-обуть школьников не хуже других. Но там жёны стояли за прилавками, мужики на подхвате – принеси да подай, а тут самим придётся. Фёдору придется. Павел как сел в машину бледным, так и не изменил цвет лица.
- Ты чего дрожишь, крестьянский сын? – Анисимов решил немножко подбодрить соседа, поднять настроение, да и самому пообвыкнуть с мыслью о торговле. – Может, заболел?
- Не поверишь, Фёдор Николаевич, - виноватым голосом заговорил Павел. – Только не смейся, пожалуйста, а я сегодня утром даже молитву шептал перед иконой. Вот тебе крест!
- С чего это?
- Правда, Федя, боюсь, что б ты знал, как боюсь, - Лоскутов заёрзал на сиденье. - А теперь вдруг низ живота схватило, свело как назло.
- О-о-о, да ты на самом деле трус! Так я же буду за прилавком.
- Точно? Не обманешь?
- Сколько уже говорено, что тебе ещё надо? Может, как в детстве, на крови клясться будем?
- А вдруг? Я как подумаю, что ты захочешь надо мной пошутить, так и всё, концы мне.
- Так с Нинкой своей ты ведь бывал на рынке, а сейчас что?
- Не равняй, Фёдор, оглоблю с пальцем, я тебе скажу. Моей жене базар – дом родной, стихия, она там как будто родилась. А я уж при ней, как довесок. Хорошо бы и при тебе так, сосед.
На базар прибыли загодя, машину оставили на стоянке за зданием рынка, встали за прилавок, разложили товар, ждали покупателей. А их ещё не было, так, только самые нетерпеливые уже расхаживали между торговых рядов, приглядывались, приценивались, но покупать пока не спешили – выгадывали.
Фёдор в белом халате стоял за прилавком, Павел бегал раз за разом к машине, проверял, всё ли на месте, к соседу близко не подходил, кружил невдалеке.
Внимание Лоскутова привлекла женщина то ли узбечка, то ли таджичка в темной длинной одежде, с малышом на руках. Трое ребятишек, девочка и два мальчика в возрасте где-то от двух да пяти лет шли с ней рядом, держась за подол матери. Грязные, чумазые, они останавливались почти у каждого продавца, протягивали к ним такие же грязные ручонки и молча ждали.
Кто-то давал какие-то деньги, чаще мелочь, Павел это видел, а кто-то презрительно прогонял прочь. Женщина безропотно уходила дальше, и всё так же останавливаясь у прилавков.
В какое-то мгновение мужчина увидел их глаза: жалкие, голодные, умаляющие глаза детей и обречённые глаза матери. Но больше всего было в этих глазах страха, именно страха, так посчитал Лоскутов.
Павел бросился к прилавку, где стоял Фёдор, схватил пакет с творогом, догнал женщину и молча сунул пакет ей в руки. Он уже не видел, благодарили его или нет, и что сказал Федя. Опустив голову, стремительно пошёл к машине, с сожалением похлопал по пустым карманам в поисках сигарет.
Ещё через минуту он увидел, как вслед за ним вышла та женщина с детишками. Вот они сели на разбросанные ящики, мать развязала пакет с творогом и стала рукой накладывать его в грязные ручонки ребятишек. Те тут же прямо с рук приступили есть, с жадностью проглатывая пищу. Женщина положила себе в рот две горсти творога, завязала пакет, и сунула куда-то под свои одежды. Дети ещё какое-то время облизывали ладони, что-то говорили матери, протягивая к ней руки. Но мать была непреклонна, даже отвесила подзатыльник девчонке, что надоедала больше всех, и тут же достала грудь, принялась кормить малыша.
Потом разом поднялись и ушли куда-то за угол здания колхозного рынка.
Лоскутов ещё постоял в своём убежище, успокоился, и только после этого вернулся в торговый зал. К Фёдору подходил с таким вызывающим выражением лица, что тот только удивился.
- Что с тобой, Паша?
- Вот что, Фёдор Николаевич, - побледневшие губы подрагивали, глаза излучали горячий блеск. – Я, конечно, не был с тобой на том перевале, но если кто-то хоть слово вот сейчас скажет, вякнет вот сейчас, то я за голодных ребятишек горло кому-то перегрызу точно! Понял, Исусик?!
- Да что с тобой? Я и слова не сказал, а ты как со шкворня сорвался: на людей накидываешься, грозишься убить.
- А ты и не говори лучше. Пока не говори, Федя, а то нашей дружбе конец придёт.
Больше на эту тему не говорили.
Распродали быстро, даже не ожидали, что так быстро продадут. Больше всего волновались за молоко утрешнего удоя, что привезли в двух двадцатилитровых флягах. А оказалось, что волновались напрасно: молоко продали в первую очередь, ещё и выслушали нарекания, обиды, что привезли так мало.
- К своим заезжать будешь? - Павел удобней устраивался в машине, когда уже подсчитали и разделили деньги, собрались уезжать домой. – Небось, ждут, не дождутся, когда с повинной появимся или денежку привезем в качестве откупного.
- Ты как хочешь, а я – ни ногой. Пока ни ногой. Деньги у них есть, Верка работает, Андрейка в школу пошёл во всём новом – успели ещё дома купить. Так что, пусть не обижаются.
- Я тоже такого же мнения: надо – пусть сами ко мне едут. Я так и сказал своим в последний день. Нельзя же об меня ноги вытирать. Там тоже без денег не сидят. Перед отъездом я со сберкнижки снял всё, что было, отдал Нинке. Ленку перед школой одели-обули во всё новое. Крыша над головой есть, не пропадут. А женщинам сколько не дай денег, им всё мало. Думаешь, не так?
- Так, так, Павел Егорович. Всё так, только как-то неудобно, червячок какой-то паршивый точит, как будто я обокрал свою семью.
- Зря ты так, Федька, зря. Надо было им оставаться с нами в Мадоре, тогда и семья бы была. А так, вроде и женатые, и при живых жёнках, а без жён. Это-то как понимать?
- Согласен, Паша. Пускай сами думают, как у меня деньги стребовать. А я к ним – ни ногой!
Замолчали. Уже когда съехали с асфальта на грунтовую дорогу, что вела к Мадоре, Лоскутов вдруг заговорил о женщине с ребятишками.
- Ты, сосед, не обижайся, но как только увидел голодные глаза детишек, да отчаяние и горе в глазах той женщины, не поверишь, во мне что-то перевернулось, встало на дыбы. Как же так, думаю, мы, цивилизованные люди и голодные детишки у нас в стране? Как такое могло случиться, а, Федя? Что застило наши глаза? Смотрю, а некоторые прогоняют их от себя, мол, идите, не мешайте торговать, делать деньги. Что с нами сталось, Федя?
Анисимов не сразу ответил, еще проехал с минуту, и только после этого задал встречный вопрос, хотя и сам уже до конца понял Павловы вопросы, но пытался разобраться в них, искал ответы и не всегда находил. А если и находились, то какие-то не серьёзные, не достойные, не те, что успокоили бы душу, расставили всё по своим местам.
- А сам как думаешь?
- Чёрт его знает, Фёдор Николаевич, прямо голова кругом, - Павел заерзал на сиденье, зачем-то протёр рукавом боковое стекло. – Не знаю, веришь, не-зна-ю! Тут со своей семьей никак не разберусь, с деревней, а тут ещё и эта восточная женщина. Что произошло с нами, со страной, что не стала нужна ей наша Мадора? Что произошло с нами, что мы с тобой живём без жён, а они – без мужей?
- А может, зачерствели, Паша? А может, только о себе любимых мысля, о других забываем? Разучились радоваться чужому счастью и переживать чужое горе?
- Знаешь, что я думаю? – Павел повернулся лицом к Фёдору, заговорил с жаром, убеждённо, как будто книгу читал. – Не обижайся, но я про твоего зятя, что в налоговой.
- А он тебе зачем? – не понял Анисимов. – С чего это ты за него заговорил?
- Не обижайся, сейчас поймёшь, - Лоскутов опять заёрзал на сидении, вытягивал затёкшие ноги. – Ну и машина у тебя, сосед. Ноги отваляться, так неудобно.
- Не юли, ты за зятя что-то сказать хотел.
- И скажу, Фёдор, и скажу. Ты слушай, только правильно пойми.
Так вот, я ещё на свадьбе, когда ты отдавал Лариску за него, приметил, что жених-то сумной какой-то на веселье, вроде, как и не рад своему счастью, такой красавице как твоя доча. Вроде и веселиться, и хохочет, а глаза сумные. Страх как будто у них спрятан, вроде как боится чего-то, спрятал страх свой глубоко-глубоко, а глаза всё равно выдают.
- Тебе откуда это знать с глазами-то? Окулист, что ли? – недоверчиво хмыкнул Фёдор. – Что-то я не замечал у тебя таких талантов.
- Ты много чего не замечал во мне, сосед, а я у тебя то же, так что слушай, а не то я обижусь, и слова больше не скажу.
Павел по-новому собирался с мыслями, Федя – прислушивался к себе, к тому неприятному чувству, что зарождалось где-то глубоко в нём по отношении к Павлику. С чего это вдруг он про зятя? И самому-то зятёк не очень к душе, корыстливый какой-то, но кому об этом скажешь? Дочери нравится, и весь сказ, будешь терпеть хоть козла за-ради неё. Кому интересно твоё мнение? А вот чужим какое дело до этого?
- Так я это о чём? Ага, о зяте твоём, - продолжил Павел. – Вижу на свадьбе, что не в себе парнишка, гложет что-то, а не пойму что. И только когда приехали к нему в город на второй день свадьбы, ты помнишь, Федя, я всё понял. Для себя понял, никому об этом не говорил, а сам, кажется, понял.
- И что ж ты понял? – Фёдор уже терял терпение.
- Я как глянул на его хоромы, и всё понял: страх в глазах твоего зятя! Страх!
- Поясни.
- Сейчас, мигом поясню. Он женился, когда ему было двадцать восемь лет, так?
- Так.
- Вот, я и говорю. А откуда у него такие деньги на эти хоромы? Он ведь на государственной службе, чиновник, так сказать, на твёрдом окладе, а отгрохал катедж на несколько миллионов рубликов.
- Тебе завидно, что ли? – Фёдора передёрнуло от слав соседа.
Он уже понял, куда клонит Павел, и сам не раз задавался такими вопросами, но останавливал себя, не развивал до конца мысли.
- Нет, Фёдор Николаевич, не завидую. Я, что б ты знал, завидую только тем, кто хорошо играет на разных музыкальных инструментах, поёт, рисует. Вот им я завидую по-хорошему, без чёрной зависти, потому как сам так не умею. И тебе завидую, потому как смелый ты, Федотка, сильный, а я слабый и трушу.
- Говори, говори, чего замолчал? – машину подбросило на очередном ухабе, Анисимов сбавил скорость.
- Хапнул он деньжат неправедным путём, а сейчас боится, что возьмут за одно место и придётся отвечать. А место-то болючее. Вот и живёт в постоянном страхе, Федя! Чувствует, гаденыш, что не прав, вот и боится. И страх этот застыл в глазах навечно.
- Что ты пристал к зятю? Причем тут он и твоя женщина востока? – это уже бесило Фёдора, он готов был и сам вот-вот сорваться на крик.
- А притом, что всё это объединяет страх, один на всех, понял, садовая твоя голова! – Паша, довольный, даже потёр ладони. – Я только что это понял сам, вот и делюсь с тобой, соседушка. Страх, Федя, стра-а-ах!
- Поясни тупому, а то я всё никак не пойму твою радость.
- Объясняю! Я боюсь потерять нашу деревеньку Мадору, ты – тоже. Боюсь потерять семью, ты – тоже. Так же и наши жёны. Твой зять боится потерять нажитое неправедным путём и сесть в тюрьму. На рынке продавец боится не урвать своего, женщина боится заморить голодом детей и сама умереть с голодухи, Федя, и так все вокруг нас. И всех объединяет одно – страх! У каждого свой, но – страх! Или я не прав?
- А кто тебя знает? Нагородил такого, что и чёрт без попа не разберет. Прав только в одном: что-то с людьми не то происходит, вот это правда. И с нами в том числе.
Перед мостками Анисимов остановил машину, спустился к ручью, долго мыл руки, ополоснул лицо. Павел стоял у машины, из-под руки смотрел на застывшую пустую деревню.
Кое-где разобранные дома соседствовали с хорошими, добротными хатами с заколоченными окнами.
Мадора утопала в августовской зелени, нежилась под заходящими лучами солнца.
- Что смотришь, Павел Егорович? – от ручья поднялся мокрый от воды Фёдор, встал рядом.
- Любуюсь, Федя, не поверишь – любуюсь нашей Мадорой. Понимаешь, я только вот сейчас понял, что я ошибался, ошибался в себе, соседушка мой родной! Я не бою-ю-усь! – Павел вдруг ударил рука об руку, притопнул ногой, и пошёл, пошёл выплясывать, поднимая дорожную пыль.
- Не боюсь, не боюсь, не боюсь!
Изумлённый Фёдор ещё с минуту смотрел на соседа, и сам вдруг стал пританцовывать.
- Я не боюсь! Я верю в себя, в тебя, Феденька! В семью мою! В Мадору!
В какой-то момент Павел задержался на краю обрыва над ручьём, Фёдор легонько подтолкнул, и через мгновение Лоскутов лежал в ручье лицом вниз.
- Хорошо-то как, Паша! – уже Анисимов плясал над обрывом, а в него летели комья грязи.
- Хорошо-то как, Федька! – неслось из-под обрыва. – Будет жить Мадора, будет!
- Будет! Будет! – вторил сверху Фёдор, и не уворачивался от грязи.
Прибежавшие на крики хозяев собаки тут же включились в человеческие игры, огласив окрестности громким, весёлым собачьим лаем.
И только Булька молча сидел на берегу, с недоумением переводя взгляд то на собак, то на людей, не понимая причину веселья, когда у него голодный желудок, да пара аистов, что кормилась на болоте, недовольными взмыли вверх, кружили над поймой реки, разыскивая более спокойное место для ужина.
По выходным Мадора оживала. Ещё с субботы начинали съезжаться бывшие жители или их дети к своим родным домам и деревня преображалась. Почти у каждого дома стояла машина, людской гомон, смех, музыка и песни наполняли улицу. На какое-то время забывалось, что Мадора потеряла своих жителей, казалось, ничего с ней не произошло, всё остаётся по-прежнему. Но было это не так. И смех уже был не тот, и песни были не те. Да и люди то же были другими: раньше они выглядели хозяевами, а теперь по виноватым, заискивающим улыбкам и Фёдору и Павлу было понятно – приехали гости. Вот побудут в субботу, сорвут что-то с грядок, накапают мешок-другой картошки, соберут ягоду, яблоки, пожарят шашлыки, попоют песни, переночуют в родительских хатах, и нет их больше до следующих выходных. Гости, одним словом, дачники.
Ни к Анисимовым, ни к Лоскутовым уже какую неделю так никто и не приезжал: как уехали, так и с концами. Напрасно хозяева ждали, выглядывали на дорогу в надежде увидеть родные силуэты, однако, нет, не приехали. Так, только Андрей однажды позвонил, сказал, что все живы, здоровы, и всё. Извинился, что сам приехать не может, начинаются занятия в школе, мол, папа, ты должен понять, что всё новое, и он сам новичок. А в конце тихонько добавил, что и мамка, и Лариска против его поездки в Мадору.
Обидно, конечно, но жить можно. Так решил Фёдор. И Павел его поддержал. Ленка тоже звонила ему, так же извинилась, что приехать не может. Намекнула только, что на каникулах будет точно. И то хотя бы какая надежда.
- Привет, аборигены! – мимо Фёдора и Павла, что стояли в конце огорода с лопатами в руках, в сторону речки шёл Сергей Ковалёв с молодой женой и тёщей. – Почему без набедренных повязок? А где ваши копья и колчаны со стрелами? – и захохотал собственной шутке, поглядывая на женщин. – Небось, одичали тут? На людей не кидаетесь? Пройти хотя бы можно мимо вас?
- Только присутствие таких красивых женщин сдерживает меня, Сергей, от откровенного высказывания в твой адрес, - Фёдор принял шутливый тон, сделал шаг навстречу. – Фёдор, Фёдор Николаевич Анисимов, - обратился уже к тёще Сергея, выделив её из группы, склонив голову в поклоне.
Что заставило его сделать этот шаг, он потом так и не поймёт, хотя не раз и не два будет прокручивать в памяти события этого дня, эту встречу.
- О-о! – всплеснула руками ухоженная стройная женщина лет сорока. – Не ожидала, что в Мадоре еще остались такие галантные кавалеры. Тамара, - представилась она. – Тамара Петровна, - добавила через мгновение.
Этот высокий крепкий незнакомец чем-то очаровал её, разбудил вдруг, казалось давно застывшие чувства к мужчинам. И груз прожитых лет как будто исчез, испарился под взглядом этого симпатичного, открытого человека, она снова почувствовала себя молоденькой девчонкой, у которой вся жизнь впереди и внимание таких мужчин ей обеспечено.
- Очень приятно. Павел, Павел Егорович Лоскутов, - Паша подошёл к женщине первым, пожал протянутую руку, опередив Фёдора. – Не только кавалеры, но и завидные женихи, прошу учесть, Тамара Петровна!
- Э-э! Сосед! Дай и мне прикоснуться к ручке такой шикарной дамы, - Федя отодвинул плечом Павла, протянул руку. – Везде раньше меня успевает, стоит только чуть замешкаться, как он уже тут как тут.
Сергей с женой с интересом смотрели со стороны как неуклюже, на их взгляд, кокетничали мужчины с Тамарой Петровной. А та вся расцвела, ещё больше похорошела, щёки покрылись румянцем.
- Мне кажется, аборигены почуяли дичь, - Сергей почти насильно уводил жену, подталкивая в спину. – Седина в голову, а бес в ребро - это, Светик, как раз тот случай. Пускай порезвятся, не будем им мешать.
А для Тамары Петровны перестали существовать родная дочь с зятем, и напарник Фёдора Павел отошёл на задний план. Были только она и он – этот засмущавшийся вдруг зрелый мужчина. После того, как одиннадцать лет назад от неё ушёл муж, оставив одну с малолетней дочерью на руках, уже казалось, что больше никогда в жизни не сможет вот так по-девичьи влюблено смотреть ни на одного мужчину. А тут вдруг… . Что сталось с ней вдруг?
Но женщина не стала в первое мгновение копаться в чувствах, переживаниях, а отдалась наитию, тому первому чувству, что затмило собой естество. Душевные терзания, поиск правых и виноватых оставила на потом, на будущее. А сейчас ей нравился этот мужчина, и этим всё сказано! К чёрту сомнения, пусть будет так как будет! Если головой и вниз, то только в омут!
И Анисимов тоже почувствовал себя совершенно не тем, что есть на самом деле: куда девалась та лёгкость в общении с незнакомыми людьми; исчезло красноречие, что могло бы в другом случае сопровождать его разговоры, только почему-то не в этом; и учащённо забилось сердце. Больше ни о чём не хотелось думать, все мысли вдруг вытеснила вот эта по-городскому постриженная и одетая женщина. Он не мог оторвать глаз от по-детски припухлых губ, чистого, без единой морщинки лица, удивительно ровных и белых зубов, что обнажились в мягкой, открытой улыбке. И глаза – глубокие, манящие, зовущие за собой куда-то в омут, туда, где Фёдор не бывал с юности, но куда бросился очертя голову, без раздумий, без страха за будущее сейчас.
- Так, так, так, мои красавцы! – Павел заметил те разительные перемены, что произошли на его глазах с соседом и незнакомкой. – Федя, оставь-ка мне лопату, а сам покажи чудную речку Мадорку при ясной погоде прекрасной гостье Тамаре Петровне.
- Да, да, Фёдор Николаевич, - женщина с радостью приняла предложение Павла, ухватилась за него, как за спасительную соломинку удержать при себе Фёдора, повод побыть с ним ещё хотя бы какое-то время, продлить то состояние первого пылкого очарования, что коснулось сердца. – Как только Света с Серёжей поженились, он всё приглашал меня к вам в деревню, а у меня никак не получалось. Работа, знаете ли. А тут вчера взяла и согласилась. Вот, - она волновалась, и пыталась скрыть своё волнение за скороговоркой речи, ошеломить информацией. – Если вам не будет так трудно, то я с удовольствием.
- И не ошиблись? – Анисимов не сводил глаз с гостьи, с волнением ждал ответа.
- Нет, не ошиблась. Здесь такие прекрасные места, - и чуть-чуть помедлив, добавила, - и такие красивые и мужественные мужчины.
- И прошу заметить, - Павел опять встрял в разговор. – И прошу заметить, что ещё и очень завидные женихи.
- А то! – Фёдор постепенно приходил в себя, опять вернулись и лёгкость, и красноречие в обращение с Тамарой Петровной. – Мы такие! Прошу! – галантно поклонился, предложив локоть под руку женщине.
Потом они сидели на поваленном дереве, что лежало вдоль берега, и она говорила и не могла выговориться. Тамару как прорвало: всё, что накопилось за долгие годы вдруг нашло своего слушателя, родственную душу, и она ничуть не сомневалась в этом душевном порыве, её не смущало, что рассказывает о самом сокровенном, по сути, незнакомому человеку.
А Фёдор слушал, не перебивал, вникал в доселе неведомую жизнь, в чужую судьбу и с какого-то момента ощущал себя причастным к этой женщине, переживал за неё, все её страдания примерял к себе. Ему было легко с ней, так легко и покойно, как уже не было давно, так давно, что он уже и не помнит, когда это было, и было ли вообще.
Плечи мужчины и женщины касались друг друга, обжигались, но ни Тамара, ни Фёдор даже и не думали сменить положение, а, напротив, прижимались ещё теснее.
- Нет, муж ничего не объяснял. Вернулся с работы, спокойно собрал вещи, одежду, и даже не попрощался. Ушёл молча, съехал как квартирант, как чужой человек, как будто и не было совместно прожитых девяти лет, как будто не было дочери Светки. Девочка его не только любила, она боготворила папу. И представляете, какой это был удар для ребенка? О себе я уже не говорю: выходила замуж по любви, никто не неволил. Любила искренно, любила без остатка, как умела. А оно вон как получилось.
Даже минуты молчания были приятны. Приятно было просто сидеть и ощущать присутствие доселе незнакомого человека, который вдруг стал до боли близок, стал родным, с которым было легко, просто. Всё тяжёлое становилось лёгким, всё трудное – легко преодолимым. Эти новые чувства возвышали, пьянили, кружили голову, поворачивали жизнь совершенно другой стороной, той, о которой только мечталось, грезилось, о которой чуточку завидовали, не подозревая, глядя на чужие семьи и отношения.
Она говорила и говорила, а он слушал. И она была безумно благодарно ему за молчание, за умение слушать, а он с замиранием сердца вникал в её жизнь, примерял к себе, искренне переживал, страдал вместе с ней.
Иногда к Фёдору возвращался разум, трезвый расчёт, который пытался всё поставить на место, опустить на землю, вернуть к реалиям жизни. Но он гнал его, вышвыривал из сознания как совершенно чуждый с сегодняшнего дня элемент бытия, существования. Его глушили эмоции, чувства, он ещё не пытался определиться с ними, дать им названия, назвать всё своими именами, расставить по местам. Было хорошо и приятно с этой женщиной, и этим всё сказано. Тревоги, терзания – это потом, после. А сейчас если и есть счастье, то оно вот, рядом, что прижалось к нему своим жарким телом.
- Был совершенно здоровый ребёнок, и вдруг Светочка стала задыхаться, появились первые признаки астмы. В придачу ко всему, начал косить левый глазик. Как объяснили врачи, и то и другое – следствие детских переживаний, страданий, что выпали на дочурку, на её неокрепший организм после предательства папы. Я не утомила вас? – Тамара вдруг прервала рассказ, обернулась к Фёдору.
- Нет, нет, вы говорите, говорите, - он даже занервничал, настолько неожиданным был перерыв в разговоре. - Вы говорите, мне приятно, что вы говорите, - встретился глазами с взглядом Тамары, приобнял за плечи, легонько прижал. – Вы говорите, говорите, - повторял, как заклинание.
Она поняла его чувства, не увернулась, а ещё больше доверилась мужчине, подчинившись его душевному порыву, с благодарностью приняла и этот знак внимания.
Павел не уходил с огорода, откуда хорошо просматривалось и поваленное дерево вдоль берега реки, и его сосед с женщиной, и часть деревенской улицы.
- Эй, Серёга! – окликнул он Ковалёва, что направлялся в сторону Мадорки. – Погоди маленько, я у тебя спросить хочу.
Лоскутов подошёл к забору, облокотился.
- Ты куда это направляешься, а, Сергей?
- Как куда? Ты, дядя Паша, сейчас у каждого прохожего спрашиваешь или как?
- Нет, выборочно. Я серьёзно, без шуток.
- Уезжаем, Павел Егорович, уезжаем. Иду за тёщей, не оставлять же её вам на растерзание. Светка уже волнуется.
- Ты, это, погоди-ка, Серёга, я сейчас, - Лоскутов в спешке принялся искать лаз в заборе, но никак не находил, и начинал нервничать. – Погоди, погоди, парниша, я сейчас.
Наконец, не найдя лаз, вырвал две доски, протиснулся на ту сторону забора к Сергею.
- А ты езжай, Сергей, езжай, Тамара Петровна потом приедет, мы её привезём, не волнуйся, - эта мысль пришла только что, спонтанно, и Павел ухватился за неё как за спасительную.
- Ты чего, дядя Паша? Ты хоть сам понял, что сказал? – опешил от такого предложения парень. – Как это оставить? А она? А Светка что скажет? Ты в своём уме?
Но Лоскутова уже было не остановить.
- Это ты непонятливый, а я как раз всё и понимаю. Так что езжай, Сергей, я тебе прошу, а тёщу оставь, мы её в обиду не дадим, - Павел заметно нервничал, умоляюще смотрел в глаза собеседнику, но пока не находил понимания, и всё закрывал и закрывал собою Фёдора и Тамару.
Ковалёв всё-таки выглянул из-за плеча Лоскутова, увидел тёщу в объятиях дяди Феди, и только тут ему стало ясно.
- Во-о-он оно что! – понимающая улыбка озарила Сергея. – Вот так аборигены! Ну, хваты, ну, хваты! На ходу подмётки рвут!
- Вот и ладненько, Серёжка, вот и ладненько, - Павел повернул Сергея в обратную сторону. – Вот и хорошо, что понимаешь. Так что, езжайте, молодёжь, а мы уж как-нибудь, - подтолкнул парня к дому.
- А если я не соглашусь? – Ковалёв упирался, пытался вырваться из рук Лоскутова. – Дядя Паша, а если я не соглашусь?
- Вот это видел? – Павел поднёс к носу кулак. – Понюхай, чем пахнет?
- Даже так? Так серьёзно? А что я Светке скажу? – последний аргумент в виде кулака был более убедителен, именно он склонил чашу весов.
- А вот тут прояви настоящие мужские качества, убеди жену, что медовые месяцы бывают и в сорок лет, а то и постарше.
- Да не послушает она, я что, не знаю?
- Послушает, послушает, ты постарайся. Не гоже, что бы хвост управлял собакой, - дал напутствие Павел. – Так что, постарайся, дружище.
- Я же вижу, как тобой крутит хвост, дядя Паша, - скептически заметил Сергей. – Так крутит, что ты как дерьмо в проруби – ни на лёд, ни под лёд.
- Но-но, парниша! Говори, да не заговаривайся! – Лоскутов опять поднёс кулак к носу Ковалёва. – Тут не тот случай, понял, мил человек!
А потом стоял у забора, не уходил, пока не убедился, что молодые Ковалёвы не уехали и больше не угрожают благополучию Фёдора и Тамары, и только после этого снова занял наблюдательную позицию.
- Вот так оно лучше, а то хвост крутит собакой. Это как посмотреть, парниша, - Паша ещё долго спорил с воображаемым собеседником уже в огороде, бдительно охраняя покой друга Фёдора и его новой знакомой Тамары Петровны.
Постепенно вечер накрывал деревню: разъехались гости, умолкла музыка, машины увезли бывших мадорцев к их новому месту жительства. Ночная осенняя прохлада вытеснила тепло и без того не очень жаркого дня, бодрила.
Только сейчас Фёдор вспомнил и о не доеных коровах, и о голодной скотине. Но, к великому удивлению, коровы стояли уже в летней загородке, жевали жвачку; молчали и свиньи в сарае. Даже Булька встретил хозяина не голодным повизгиванием, а, довольный, путался в ногах. На веранде ровными рядами стояли банки с молоком вечернего удоя.
Первая мысль вдруг больно кольнула, заставила похолодеть в груди: «Не Верка ли случаем приехала?», но увидел довольную плутоватую и всепонимающую рожу Павла, сразу успокоился.
- Чего не позвал, Павел Николаевич? А то я тут забавился, - Фёдор виновато посмотрел на Тамару. – Вот, мы с Тамарой Петровной заговорились чуток, ты уж извини, сосед.
- Ты чего это ножкой шаркаешь, Федя? Забыл, что ли, что моя череда управляться? – Лоскутов зашёл во двор к Анисимовым, устало вытер вспотевшее лицо. – Сепарировать не стал вечернее молоко, оставил на сметану, как думаешь?
- Конечно, пускай так, чего уж теперь? – хозяин распахнул дверь на веранду, приглашая гостью в дом. – Заходите, Тамара Петровна, уважьте нас своим присутствием. Посидим, чаю попьём, да Павел Николаевич? – это уже к соседу, который неловко топтался на входе.
- Чаю, это конечно можно, но мне завтра вставать пораньше, да и печень вдруг болеть начала, - стал отнекиваться Павел, деланно ухватился за бок, сморщился как от боли, желая оставить Фёдора и Тамару одних. Мысль о болячке и раннем подъёме пришла только что, мгновение назад. – Хотя, с другой стороны можно и составить компанию, чего уж тут.
Но Лоскутов долго не задержался, сослался на занятость, немножко для приличия посидел за столом и ушёл домой.
Нет, не мог он находиться долго в компании с Фёдором и Тамарой, нет, не мог. С одной стороны пытался понять и друга и женщину, даже где-то и понимал, но вот сам бы так поступить не смог. И так и этак подходил к сегодняшнему случаю, но никак не мог себя увидеть рядом с другой женщиной, хотя почему-то легко допускал, что и Фёдор и Тамара имеют право поступать так, как они того хотят.
Ещё холостяком Сергей Ковалёв привозил в деревню свою невесту, как-то обмолвился в беседе с Павлом, что она живёт с мамой, отец их бросил около десяти лет назад, а тёща так и не вышла больше замуж.
Вот теперь Лоскутов понимал женщину, по крайней мере, он так считал, что понимает. Все его рассуждения не выходили за рамки банальной практичности, мол, соскучилась без мужика, а тут такой видный, одинокий, так почему бы и не пофлиртовать? Почему бы не отказать себе в удовольствии попользоваться тем, что плохо лежит? Всё правильно, рассуждал Павел, она такой шанс не упустила.
Но Федя? При живой жене и так открыто? Нет, сам бы Павел на это не пошёл, хотя ни себя, ни Федю не считал безгрешными. Так оно и было. Но там другой случай: тайком встретились, полюбились и быстренько разбежались и всё! Никто никому ничего не должен.
Так и не разгадав Федькиной загадки, Павел уснул тревожным сном. И снился ему какой-то нехороший сон. Будто это он, Павлик Лоскутов с Тамарой Петровной на лодке по реке плывут, а она такая доступная, податливая. Павел тянется к ней, обнимает, женщина отвечает ему взаимностью. Вот она прижалась к нему, жарко дышит, и вдруг лодка стала самолётом, полетела, а тут, откуда не возьмись, Федька Анисимов в военной форме с оружием в руках, да как зарычит: «Я тебя загрызу, Заплатка вонючая, рваная! Я тебе покажу, как чужих баб уводить! Где твоё горло?», и пулемёт ухватил за ствол, да прикладом по голове Павлу, по голове. И Верка с Нинкой, обнявшись, смотрят на убегающего Пашу и хохочут, надрываются.
- И приснится же такая муть, - Лоскутов протирал глаза, свесив ноги.
В сарае орал петух, ему вторили с курятника Анисимовых, ночной мрак рассасывался по углам спальни, солнца ещё не было видно, но светало. Наступал новый день в Мадоре, и надо было вставать.

Глава четвертая

- Паша, здравствуй! - сосед без стука вошёл в комнату, поздоровался, сел на соседнюю кровать.
- Ну, вот! – засмеялся Павел. – Сон в руку. А где твой пулемёт? Убивать будешь?
- Какой пулемёт? Ты что несешь? – опешил Федя, и вдруг его озарило. – Пил вчера, что ли? Ну-ка дыхни, - наклонился к Павлу, принюхался, пытаясь учуять запах спиртного. – Нет, не слышно. Что с тобой? Чокнулся от одиночества, что ли?
Лоскутов повалился на кровать, задыхался от смеха, Анисимов с недоумением взирал на соседа.
- Сон мне приснился, Федька, - Павел, наконец, справился с собой, встал, несколько раз прошёлся по комнате. – Будто ты меня хотел убить. Я только что проснулся, ещё не всё до конца осмыслил, а тут вдруг и ты на самом деле. Вот я и это, рассмеялся, - пояснил Паша, одеваясь.
- А-а, я уже, было, чёрт-те что подумал,- Фёдор облегчённо вздохнул, и тут же, глядя на соседа, заискивающе произнёс. - Мне Тамару надо в город, ей к девяти на работу, что бы не опоздала, так ты, это, Павлик, повтори вчерашний подвиг, а?
- Какие вопросы, Федька? Конечно, сделаем, подоим, покормим. Езжайте, любовники, - понимающе ответил Лоскутов.
- Тут ты не прав, Павел Егорович, не прав, - уверенно и твёрдо произнёс Анисимов и провел указательным пальцем перед носом Павла. – Никакие мы не любовники, Павлик, тут серьёзней, - и вышел из комнаты.
- Ты гляди, - хмыкнул вслед Лоскутов. – Мексиканский сериал отдыхает.
Фёдор возвращался из города и всю дорогу перебирал в памяти события прошедших суток, анализировал, раскладывал по полочкам. Ни вчера, ни ночью, ни утром было не до того, недосуг, а вот сейчас обстановка позволяла, можно было и подумать, расставить всё по своим местам.
Накрапывал мелкий дождик, мокрый асфальт стлался под колёса автомобиля, мерно и надёжно работал двигатель. На выезде из города заехал на заправку, заправил машину до полного бака.
Ему нравилось одному ехать в такую погоду, в такой дождик. Никто и ничто не мешает ходу мыслей, салон автомобиля отгораживает не только и не столько от непогоды, но и от житейской суеты, проблем, что происходит за его пределами. «Дворники» методично счищали капли дождя с лобового стекла, тихо играла музыка. Вот только мысли никак не хотели выстраиваться в стройные, понятные ряды, а перескакивали с одной на другую, наслаивались, нагромождались друг на друга, создавая в голове некий хаос. Выбрать из такого беспорядка ту, нужную первую мысль оказалось не так уж и просто, однако надо было.
Нет, Фёдор не кается, нет! Стыдно – нет! Во-первых, перед кем стыдно и перед кем каяться, вот вопрос? Анисимов понимает, что не в безвоздушном пространстве живёт, потому и все свои деяния, поступки должен сверять с мнением окружающих его людей, в первую очередь с родными, а потом уже с Павлом и другими.
А его в тот раз как обухом по голове оглушило, когда впервые увидел Тамару. Чёрт его знает, бывает любовь в его возрасте или нет, но с ним что-то случилось, это точно. Мгновенно из головы исчезли и жена и дети, а всю её заполнила красивая, ухоженная Тамара. Мысли только о ней, голос – такой чарующий, приятный, кажется, слушал бы его вечно, и он как мальчишка, что впервые влюбился, готов был для неё на всё. Он и сейчас готов. Те пылкие чувства не исчезли, напротив, ещё больше усилились, будоражили, волновали. С таким сожалением расстался, и чувствовал, что и она не хочет выходить из машины. Договорились, что Тамара возьмёт отпуск без содержания и приедет на днях в Мадору, она сообщит, и он встретит её.
Нет, это не месть Верке или семье, нет, не месть. Это совершенно другое. Фёдор пытается разобраться в чувствах к жене, и понимает, что нет, они не остыли. Он всё так же любит жену, привязан к ней, тоскует, и рад будет видеть. Он свято верит, что она всё равно приедет в Мадору. Слишком многое связывает его семью с этой деревней, он хорошо знает жену. Вернётся, никуда не денется. Позыкует, попсихует, наконец, поймёт, что лучшего места, чем Мадора в мире нет, и приедет обратно. Впрочем, почему поймёт? Она это прекрасно знает. И его она любит, вот в чём дело. Это тоже со счетов сбрасывать нельзя. Да, поскандалили, погорячились, не стали ни он, ни она идти на уступки друг другу, и разъехались по разным квартирам. Но, это временно.
Вдруг понял, что в сердце есть место и семье и Тамаре, вот так! Осознал, как открытие для себя и сразу стало хорошо на душе, покойно. Оказывается, можно и так жить, и нужно так жить. А что до разговоров, суд-пересуд, так Бог с ними, как нибудь переживёт. Он ведь не украл, не убил кого-то, он просто полюбил! Да, сейчас уже он знает, что это называется любовью. И пускай весь мир встанет на дыбы, Фёдор не откажется ни от семьи, ни от Тамары.
Сегодня опять были на рынке, Лоскутов по привычке высматривал женщину востока, так они вместе с Фёдором окрестили её для себя.
Павел после того случая с творогом не упускал из вида эту женщину, и каждый раз считал своим долгом подкормить это семейство.
Познакомился с ней несколько приездов назад, разговаривал, можно сказать, даже подружился, по крайней мере, с детьми, и знал, что приехали они из Ферганы и что зовут её Тезегюль. Переводится это имя на русский язык как новая роза. Детишки с замысловатыми именами и Лоскутов их пока ещё не запомнил, но то, что мужа зовут Сапар и он работает где-то на стройке, уже ему было известно. Хотел с ним познакомиться, о чём и просил женщину в прошлый раз.
Павлу сначала казалось, что этой женщине лет сорок как минимум, а когда она сказала, что всего лишь двадцать, он даже не поверил сразу, настолько неправдоподобно это было. Но, приглядевшись, поверил. У них же замуж выходят рано, этим всё и объясняется.
Павел как-то поделился своими мыслями с Фёдором касательно этой восточной семьи.
Разговаривали у Лоскутовых дома: смотрели по телевизору вечером очередную белиберду про гастарбайтеров, и Пашку вдруг осенило.
- Странно, у нас пустует деревня, а эта восточная семья не может найти себе место, побираются, а, Фёдор?
- Ты это к чему?
- Неужели не понял? Пускай едут в пустующие брошенные деревни да живут, Федя!
- А как же документы, вид на жительство?
- Ты что, не понял? Пускай живут, крыша над головой будет. Работы – не початый край, место – выбирай на вкус. В деревне с голоду уж точно не помрут, побираться не будут, если только руки из правильного места растут, – Павел с воодушевлением развивал свои мысли. – И потихоньку готовь документы, Фёдор Николаевич! А там и паспорт наш подоспеет, а?
- Это мысль, Павлик, это – мысль! – Анисимов ухватился за такое предложение, забегал по комнате. – И Мадора будет жить! Эта мысль, Павлик! Сколько беженцев едет в Россию, не счесть. А мы им нашу деревеньку, Павел Егорович, мол, прошу, живите! – улыбка сияла на довольном лице Фёдора, и сам он весь светился от радужной перспективы. – И как это мы раньше не додумались до этого, а, Павел?
В тот же вечер перебрали по памяти, определились, чей дом лучше всего подойдёт для беженцев. Решили, что восточной семье стоит предложить домик бабы Марковны. Она сама в доме престарелых, сын с невесткой и с внуками где-то под Челябинском, и к ней носа не кажут вот уже последних лет тридцать. К себе не взяли, поговаривали, что невестка воспротивилась, а сынок Галины Марковны Ваня он и есть Ваня. Тюха, одним словом. Из-под жёнкиного каблука не видно. Вот и вынуждена была бабушка по приютам шляться при живом-то сыне.
Но, главный аргумент в пользу Марковны было ещё то, что её домишко – сосед Лоскутовых. Начинать возрождать Мадору решили с этого краю, где и сами живут.
А тут ещё и кошка Анисимовых Мурка явилась к вечеру.
Фёдор шагнул на крыльцо с ведром молока в руках, а тут и Мурка! Сидит себе, хозяина поджидает, мяукает.
Похвастался Павлу, решили, что это хороший знак, к добру.
Ехали с рынка прошлый раз, заехали в дом престарелых, встретились с бабушкой Галей. Хорошо, догадались творожку, сметаны да молочка оставить ей как гостинец. Правда, и фруктов, конфет там, печенья докупили, всё сложили в пакет, пришли.
Чистенькая, ухоженная, но уж такая белая, что не сказать словами. Не бледная, а именно белая. Отчего так, кто его знает, но белая вся и маленькая почему-то, усохшая. Как будто не бабушка идёт к ним навстречу, а одежда сама передвигается.
Не поверила, что навестить приехали. Родных то нет, а кому она нужна старая? А тут, мол, Марковна, к тебе гости. Вся так и обмерла, думала, неужто сын? А это соседи – Федька Анисимов да Павлик Лоскутов. Всё одно обрадовалась, кинулась на шею, расцеловала. А потом плакала, долго и безутешно плакала.
Мужчины стояли рядом, смотрели на плачущую соседку, и стало вдруг до боли жаль эту пожилую женщину, которую и навестить-то некому. И они, соседи называется, так и не догадались хоть раз заехать, узнать, что и как, да просто поговорить. И ей бы веселее, и они бы не прятали от стыда глаза свои бесстыжие. Ведь, почитай, по два раза на неделе мимо проезжают. Вот именно, что мимо.
Ни Павел, ни Фёдор не смели поднять глаза, стояли, молча ждали. Потом Павел подошёл к бабушке, приобнял за плечи.
- А помнишь, баба Галя, как ты меня крапивой-то по голой заднице, что я тебе мячиком окно разбил? А потом морковку с грядок повыдергал?
- Во-о, вспомнил. Когда это было, да и было ли это вообще, Павлик? – но плакать перестала, и всё норовила прижать к себе то одного, то другого. – Господи, неужели это правда и ко мне приехали? Знать, есть Бог на свете, раз услышал мои молитвы. Думала, и помру, а никто так и не зайдет, не поговорит со мной, не утешит меня в этой обители.
Бабушка вдруг засобиралась, вытерла кончиком платка слёзы, одёрнула кофту.
- Пошли, пошли со мной, Павлик, Федька. Я покажу им, что и меня не забыли, - а сама уже подталкивала мужчин из аллеи, где они сидели на скамейке, к жилому корпусу, туда, где видны были люди. – Пусть за меня порадуются мои старики да старушки.
Они ходили от одной группки стариков до другой, Марковна знакомила их, но ни Павел, ни Фёдор уже никого не помнили, не различали, все лица постояльцев дома престарелых слились в одно белое морщинистое лицо с жалкими обесцвеченными глазами.
Наконец, знакомства закончились, и бабушка повела мужчин в свою комнату, где она жила вместе с Ниловной, такой же беленькой, сухонькой старушкой.
- Вот тут я и живу, - повела руками на входе, приглашая гостей зайти. – Ниловна, гляди, это Фёдька, а это Павлик, я тебе об них не раз рассказывала. Вот они, любуйся, не забыли свою соседку, вишь, приехали, а ты говорила, - гордо закончила она.
- Часто слишком ездиют, а так, хлопцы – хоть куда, - не разделила радости подруги Ниловна и тут же вышла из комнаты.
- Завидно, вот и дуется Ниловна, - баба Галя пыталась сгладить ту неловкую паузу, что наступила после ухода старушки. – А вы садитесь, садитесь, - пододвинула гостям стулья.
От подарков опять всплакнула Галина Марковна, прибрала всё, сложила в холодильник: он стоял в коридоре один на всех.
- Разугощаюсь сегодня, пускай все попробуют домашнего, вспомнят.
Когда перешли к главному, ради чего и приехали, солнце шло уже на закат.
- Нет, так просто отдать домишко, нет, не отдам, - категорическим тоном заявила бабушка. – Тем более, каким-то басурманам. Нет, не отдам.
- А сколько ты, баба Галя, за него хочешь? – терял терпение Павел.
- Дурачок ты, Павлик, - снисходительно ответила она. – Зачем мне деньги, скажи? Я здесь часть пенсии не знаю куда девать, а ты говоришь. Мне бы самой в моем домике смертушку встретить, вот бы счастье было. По деревеньке родной пройтись, даст Бог, соловушку по весне услышать, на жаворонка полюбоваться, вот тогда и чёрт с ней, со смертью. Пускай приходит, не страшно, а ты говоришь – деньги!
- Мы тебя, Галина Марковна, заберём, - вдруг с жаром заговорил Фёдор. – Заберём и увезём домой, а согласишься с беженцами жить одной семьёй?
- Как это? – опешила старуха. – Я при них, они при мне?
- Вот именно, вместе, - Анисимов уже ярко представлял себе, как согласятся беженцы, и у них по соседству поселится семья. – Соглашайся, баба Галя!
- Ну, если так, то дайте подумать. Да и посмотреть мне бы на них, басурманов. А то вдруг не глянемся друг другу, тогда об чём говорить?
Порешили, что приедут в следующий раз с беженцами, на том и расстались.
Уже в машине Фёдор и Павел долго молчали, не решаясь заговорить. Наконец, Фёдор не выдержал.
- Ну и сволочи мы с тобой, Паша, ну и скоты. Испереживались, о беженцах думать начали, а своей собственной соседке забыли.
- Да, Фёдот, ты прав. Знаешь, я готов был сквозь землю провалиться, когда Ниловна поддела нас, помнишь?
- Это же мать нашего друга, а мы… . Э-э, да что говорить!
- Может, давай заберём бабу Галю? Дров дадим, молока хватает, будем ходить каждый день, проверять, помогать, если что, а, Федя?
- Проверим с восточной семьей, если срастётся. А если нет, тогда сами заберём, идёт? – Фёдор встретился с взглядом Павла, ударили по рукам.
- Идёт!
Вот сейчас надо было встретиться с мужем восточной женщины, переговорить. Предварительно говорили с ней, но она не решает, обещала привести мужа, почему-то всё нет и нет их.
Лоскутов уже начал нервничать, терять терпение, как заметил, что через весь зал к нему бегут её детишки – двое пацанов и девчонка. Притом, девчушка обходила братьев по скорости и бежала первой.
Расставив руки, малышка с разгона наскочила на Павла, обняла за ноги и что-то стала лепетать на непонятном языке. Тут же к ней присоединились братья, Лоскутов нагнулся, приобнял всех, потрепал по головам.
- Вот и хорошо, наконец-то.
Подошла Тезегюль, стыдливо подталкивая впереди себя молодого, высоко парня. Тот со стеснительной улыбкой замер, поздоровавшись первым.
- Здравствуйте, - и прижал правую руку к груди, поклонился Павлу. – Меня зовут Сапар Рахимов.
Говорил по-русски, но с таким сильным акцентом, что Лоскутову приходилось напрягать воображение или переспрашивать. Тогда вступала в разговор женщина. У неё русский язык был намного лучше.
- Что ж ты так, братец, ехал в Россию, а язык не выучил? – спросил с укором Сапара.
- Он выучит, дядя Павел, - пришла на помощь жена. – Я ещё немножко учила русский язык в школе, а у них в кишлаке не было такой школы. Там только таджикский. Так что вы извините, он обязательно научится говорить.
Муж стоял с застывшей улыбкой, переводил взгляд с одной на другого, переминался с ноги на ногу.
Павел уже знал из разговоров Тезегюль, что Сапар в семье был восьмым ребёнком из двенадцати. В наследство ему ничего не светило от родительского земельного надела, а жить со всеми братьями под одной крышей на маленьком клочке земли, где и воды-то своей не было, значит, обрекать собственную семью на голодную смерть. Вот и приняли решение ехать в Россию. Так сказал отец Сапара старый Эшонкул.
«Езжайте, дети, в Россию, она большая и всем места хватит. Там столько земли, что нет рук её обработать. Я служил в Советской Армии под Барнаулом и знаю, о чём говорю. В России вода есть каждый день, всегда и везде. И никто её не перекрывает: приходи, пользуйся, купайся, лей, пей, сколько тебе влезет. О земле я уже сказал. Со мной служили много русских солдат, и я хорошо изучил и узнал их: эти люди в беде никого не оставят. Трудитесь, не забывайте Аллаха, но и уважайте обычаи тех мест, где будет ваш дом. Это лучше, чем умереть голодной смертью на Родине в кишлаке, где из-за клочка земли брат может пойти на брата. Пускай моим внукам Россия станет Родиной. Я верю в вас, верю в Россию, и вы будьте преданы ей, своей новой Родине. Да благословит вас Аллах и пусть даст он процветание и мир великой России, и пусть Россия не оскудеет от своих щедрот, а станет ещё богаче».
Так сказал старый Эшонкул, а он мудрый человек и знает, что говорит.
Все вместе они подождали Анисимова, пока тот распродаст оставшийся товар, и вышли на улицу за угол здания рынка, где стояли машины Фёдора и Павла. На этот раз они решили приехать на двух машинах, так как на «Ниве» без задних сидений никого не подвезёшь.
- Ну, что решили, странники? – Фёдор сразу приступил к делу. – Мы говорили с бабушкой Галей. Вы согласны жить вместе с ней в одном доме, ухаживать за хозяйкой? Только на таких условиях она готова принять вас.
Тезегюль переглянулась с мужем, и стало быстро говорить на их языке. По мере разговора лицо Сапара светлело, радостная улыбка озарила его, и он закивал головой.
- Я уже понял, что согласен, а ты, Роза? – Павел с первого дня знакомства называл женщину понятным ему именем, она не обжалась. – Или у вас решает мужчина?
- Да, Сапар согласен. Но говорит, удобно ли стеснять старого человека?
- Бросьте вы ерунду, - резко произнес Фёдор. – Ведите себя с бабушкой по-человечески, и ни о каком стеснении не может быть и речи. Считайте, что она – это и есть ваша бабушка. Насколько я знаю, к старикам у вас относятся почтительно, с уважением. Так как, едем?
Галина Марковна весь день просидела на входе в пансионат в ожидании гостей.
Тот визит Фёдора и Павла перевернул её жизнь, выбил из привычной колеи, посеял семена надежды. Она уже и не мечтала увидеть Мадору, её Мадору, где она родилась, где похоронены родители, где мил и дорог каждый клочок земли, где живителен и целебен каждый глоток воздуха.
Бабушка уже была готова на любые условия, лишь бы только вернуться в свой дом.
Тогда, перед отъездом в пансионат два года назад окна и двери дома заколачивал именно Павел. Как чувствовала, просила и наказывала Павлика смотреть за хаткой, беречь, не дать разорить плохому человеку. И вот, как в воду глядела: даст Бог, уже сегодня ступит нога на родимый порожек, поклониться низко родному дому, деревеньке своей Мадоре, о которой бредила, по которой скучала с первого дня. Которую снила каждую ноченьку.
Несколько раз прибегала Ниловна, звала то на завтрак, то на обед, но не ходила, так и сидит с самого раннего утра на скамеечке, ждёт.
Пришлось подруге чай нести прямо сюда, спасибо ей.
Видела Марковна, с какой завистью смотрела на неё Ниловна, даже слышала молитву, что шептала подруга перед рассветом. Думала, что Марковна спит, не почует. Какой там! С вечера глаз не сомкнула, все думки о Мадоре. А тут к утру вроде как забылась, так, не сон, а дрёма. Сначала услышала, а потом и увидела стоящую на коленях перед иконкой, что висит в уголке их комнаты, Ниловну.
Прислушалась, а она просит Господа, что бы только не обманули Павлик с Фёдором, а то, мол, умрет её подруга Марковна от обиды, от потерянной последней мечты, не вынесет её сердечко такой боли.
Вот такая она, её подруга Нина Ниловна Шершнёва, дай ей Бог здоровья.
А гостей всё нет. Не может быть, что бы не приехали. Не такие они парни. Хотя, Павлик и не очень серьёзный мужичок, но Фёдор-то не ему чета, правильный мужик, что зря говорить.
- Чего спряталась, иди, садись рядом, - Марковна давно видит Ниловну, как та спряталась за кустом сирени да наблюдает за ней.
- Боюсь вспугнуть твоё счастье, Галина Марковна, - Нина Ниловна вылезла из укрытия, робко подошла к подруге. – Пусть хоть одной из нас повезёт.
В этой людской толпе, что шла по аллее в их сторону, не сразу Галина Марковна Швецова признала своих соседей Фёдора и Павла.
И отнялись вдруг руки-ноги, от волнения перехватило дыхание. Откинулась на спинку лавочки, ждала. Товарка крепко держала её за рукав, шептала.
- Не боись, всё будет хорошо, вот увидишь.
- Вот, ваш товар, наш купец, - Анисимов широко улыбаясь, подошёл первым. – Или наоборот: ваш купец, наш товар.
Семья Рахимовых застыла перед лавочкой.
- А какие чумазенькие эти басурмане, - зашептала на ухо Марковне подруга. – Чем-то на наших цыган похожи, а глаза добрые. Счастливая ты, Галя, ой, счастливая! Вон какая семья у тебя появилась.
Тезегюль прижалась к мужу, с волнением смотрела на бабушек, пытаясь определить, какая из них Марковна.
Детишки жались у ног, Фёдор с Павлом стояли чуть в стороне, не мешали, давая возможность каждому принять решение. Слишком серьёзной была ситуация, что бы навязывать своё мнение.
- А зовут тебя как, дева? – бабушка Галя, наконец, нарушила молчание, обратилась к Тезегюль, интуитивно понимая, что в случае её согласия, именно вот с этой чуточку растерянной женщиной она и будет иметь дело. – Только по-нашему скажи, мне так привычней.
- Тезегюль, бабушка, меня зовут Тезегюль, что по-русски означает Новая Роза.
- Добре, Роза, значит. Пускай так и будет. А мужика твоего как звать по-нашему?
- Мужа зовут Сапар, - подтолкнула его чуть-чуть вперёд. – Сапар, имя лёгкое.
- Ты думаешь? Хотя, и правда, лёгкое – Сапар. Запомню. С детишками сама познакомлюсь, у нас с ними время ещё будет. Нет, все ж таки имя Степан привычней, - эти слова были как сигнал к согласию, и все сразу заулыбались, задвигались.
- Погодите, я ещё не всё сказала, - Марковна подняла руку, успокаивая, и продолжила, обращаясь уже к Фёдору и Павлу. – Не знаю, как у нас сложится, но дайте слово, что будете ко мне привозить на побывку в гости мою подругу Ниловну.
- Бабушка Галя! Ну, какие вопросы? – Павел присел рядом, приобнял Нину Ниловну. – Разве ж после такого мы можем забыть её? Была бы она согласная, а Ниловна?
Бабушка не ответила, только ниже опустила голову, да быстренько приложила чистенький платочек к обесцвеченным глазам.

Глава пятая

Тамара в очередной раз пересматривала уложенные в сумку вещи, рабочую одежду, подержала в руках маникюрный набор, положила обратно. Деревня деревней, но за собой смотреть надо. Духи? Духи, а, пусть будут и духи!
За всё время работы впервые попросилась в отпуск без содержания, странно, но даже никто не спросил – зачем? А хотелось, что бы хоть кто-то спросил, и она бы ответила. А что бы она ответила?
Тамара замерла с губной помадой в руках, невидящим взглядом окинула комнату. А что бы она ответила на самом деле?
Для себя уже решила, решила бесповоротно броситься вот в это течение-влечение к Фёдору, и пускай несет, куда вынесет или выбросит на берег. Всё равно, она не будет сожалеть, как и не сожалеет за отпуск без содержания. В конце концов, это её жизнь, и она одна. И тут встречается мужчина, мужчина-мечта, когда даже от одного его имени замирает сердце, трепещет душа, теряется рассудок. Что это если не любовь? Ну и что, что ему сорок пять, а ей сорок один? Кто сказал, что в таком возрасте любить нельзя или стыдно? И почему она должна прислушиваться к чьему-то мнению, а не к своему чувству? Кому и чем она обязана? Нет, никому и ничего. Так в чём дело?
Ах, он женат и у него семья, взрослые дети, есть даже внук! Ну и что? Она не претендует на наследство, имущество или ещё что-то.
Ещё в ту первую ночь, когда она была у Феди в доме и между ними всё случилось, притом, случилось после знакомства в несколько часов, Тамара спросила, не считает ли он её легкомысленной. В ответ Фёдор только ещё крепче прижал её, ещё жарче стали его поцелуи. И она больше не спрашивала, полностью доверившись ему. О чём можно после такого говорить? И так всё ясно.
Потом, когда Фёдор подвозил её в город, она всё же сказала, что ей от него ничего не надо. Только знать, что он есть на свете, видеть его, пусть и не всегда рядом с собой, вместе, но знать, что он есть, думать о нём.
А вот жертв не надо. Семья - это семья, и ею жертвовать не следует. Пусть будет так как будет. Она уже счастлива, счастлива его присутствием, и ей достаточно этого.
Она чувствовала, что он понял её, и был благодарен за эти слова.
Так что бы она сказала? А так бы и сказала: «Медовый отпуск без содержания!».
Именно вот так! У иных месяцы медовые, а у них – отпуск без содержания медовый. И пусть думают о ней что хотят, но у неё будет медовый отпуск!
Когда вернулась в город в прошлый раз, позвонила дочери. Трубку взял зять Сергей. Странно, но не задал ни единого вопроса, а когда подошла Света, слышно было, как урезонивал и увещевал жену, просил ни о чём не спрашивать маму. Выходит, они всё поняли, притом, поняли правильно?
Надо позвонить перед отъездом.
Тамара подошла к телефону, набрала номер дочери.
- Светик, я взяла отпуск без содержания, уезжаю на две недели.
- В Мадору, к Фёдору Николаевичу?
- Да, - и затаила дыхание, ожидая ответа.
- Молодец, мамуля! Я искренне рада за тебя! – восхищённо воскликнула дочь. - Мы с Серёжей на выходные приедем, встретимся. До встречи, мамочка!
Вот и всё. Оказывается, она зря только терзала душу, оправдываясь не столько перед собой, сколько перед другими. Выходит, всё правильно она делает? А почему может быть по-другому, неправильно? Разве любовь относится к постыдным, запрещённым чувствам?
Всё! Хватит терзать себя! Надоело!
Телефонный звонок прервал размышления.
- Тамара Петровна? – голос Фёдора был строг и серьёзен.
- Да, я слушаю.
- Карета подана к парадному подъезду, от нетерпения кони грызут удила и бьют копытами, вышибая искры, а вы, барыня, задерживаетесь.
- Передайте кучеру, милейший, что барыня уже идут! Да смотрите, что бы жеребец не нагадил у парадного крыльца!– но не до конца выдержала игру, расхохоталась в трубку.
Копать картошку под плуг начали с огорода Лоскутовых.
За плугом сначала ходил Фёдор, следом выбирали клубни из отвала сам Павел, Тамара, новая жиличка Роза со всем семейством. Даже дети и те ни на минуту не оставляли борозды, помогали взрослым, суетились, старались как могли.
Сапар несколько раз становился за плуг, учился, и, надо сказать, у него это получалось. Ещё через несколько кругов Фёдор уже полностью доверил коня ему, а сам относил картошку в мешках в дом Лоскутовых, где и ссыпал в подпол.
Там же на кухне во всю орудовала баба Галя, готовила обед работникам. На её совести оставался и младший пятимесячный сын Рахимовых Ораз в коляске, которого Марковна нарекла Олегом.
С первого дня она переделала имена на свой лад, и теперь легко, не путаясь, общалась с жильцами, называя Тезегюль Розой, её мужа - Степаном, девочку Нияз - Нюшей, а двоих мальчишек Далера и Илхома – Данилкой и Илюшей.
- Не хватало ещё мне на старости лет ломать язык, - оправдывалась она перед соседями. – А жильцы-то и не против, откликаются. И то! Живут серёд нас, пускай по-нашему и называются.
Детишки очень быстро схватывали русские слова, и уже через несколько дней с ними можно было поговорить, послушать их забавное произношение.
Приезд Тамары Павел воспринял понимающе, только изредка плутоватая улыбка блуждала по лицу. Но ничего не говорил, не спрашивал, обращался к ней, как будто знал уже тысячу лет. Да, с Павликом было легко.
Марковна никак не могла привыкнуть к Тамаре, смотрела косо, на все её вопросы отвечала односложно, резко.
Подобрав момент, отвела в сторону Фёдора, и слегка смущаясь, заговорила.
- Вот что, Федька. Не моё это дело, но даже мне стыдно за тебя.
- Ты чего это, тётя Галя? – Анисимов сделал вид, что не понимает соседку.
- Не крути головой, праведник. Не знает он. Я про девку твою городскую говорю, вот что.
- Ты, Галина Марковна, и на самом деле не лезь в мою жизнь, - Фёдор строго взглянул на бабушку, поймал её взгляд. – И не смей никогда называть Тамару Петровну девкой, понятно? У нас не баловство, тётя Галя, - потом всё же смягчил немножко тон, закончил спокойно. – У нас это серьёзно.
- Тю-у-у, серьёзно! А как же Верка, семья? Их ты куда подеваешь?
- А никуда. Я и семью люблю. Я от неё не отказываюсь.
- Вот даже как! А ты знаешь, что это называется блудом? Грехом?
Фёдора передёрнула.
Резко повернулся, несколько раз прошёлся по кухне, снова остановился напротив Марковны.
- А кто определил, что любить – это грех? А кто, в каких книжках написал, что любить можно только одного человека? А если я их обоих люблю – Верку и Тамару? Тогда как?
- Бог тебе судья, Фёдор Николаевич, только я в твои игры не играю, и ты меня избавь от твоей новой жёнки. Я ещё как-то не научилась понимать жизнь по-новому, по-вашему. Я всё по-старинке, как мама да бабушка меня когда-то учили. Не обессудь.
- Ладно, поговорили, и хватит, - Фёдор направился к выходу. – Сейчас и на самом деле многое изменилось. И в первую очередь – мы сами, - добавил уже с порога.
Тамара заметила взъерошенный вид Фёдора, и всё ждала, когда он подойдёт поближе и можно будет перекинуться словами. Но работа затягивала, не позволяла расслабится: Сапар нарезал очередную борозду и надо было успеть убрать картошку с предыдущей. Отставать от деревенских или от той же Розы не хотелось, вот и приходилось работать, не разгибая спины.
Руки хотя и в перчатках, однако, под ногтями такая грязь, что просто ужас: неужели это её руки?
А ещё вчера упросила Федю научить доить корову. Согласился, позволил сесть под более спокойную Апрелю. Буквально через минуту руки стали неметь, и, к величайшему стыду, пришлось оставить это занятие. Но сама себе сказала, что всё равно осилит, научится быть деревенской женщиной.
Ещё буквально две недели назад она и не могла помышлять, что жизнь так круто изменится. Ей, горожанке, даже и не снилась, что придётся осваивать азы крестьянской жизни.
Это не подвиг, нет. Просто она хочет быть рядом с Фёдором, дышать с ним одним воздухом, жить той же жизнью, что и живёт он. И странного здесь ничего нет.
Тамара уже заметила и даже позавидовала, как легко втягивается в сельский труд Роза со своим семейством. Вон, даже дети как будто всю свою маленькую жизнь только и знали капать картошку, хотя, по словам Розы, они и сеяли-то её самое большое – ведро. Слишком привередлива и требует повышенного внимания эта культура у них на родине.
Хотя, чему удивляться, если крестьянский труд для Рахимовых – это их образ жизни.
- Устала? – подошёл Фёдор, нагнулся, стал помогать выбирать клубни. – Может, отдохни?
- Что ты! Неудобно, стыдно. Все будут работать, а я – сидеть? Ну, спасибо!
- Ты, это, Тамара, постарайся найти общий язык с тётей Галей, - как-то виновато произнёс Анисимов. – Жить вместе, ругаться не след.
- А я и не ругалась, - женщина поняла, откуда ветер дует. – Ей-то какое дело?
- Ты не обижайся, родная, но в деревне сосед это совершенно не то, что в городе.
- Хорошо, Федя, я всё сделаю, как ты хочешь.
- Спасибо, родная моя, - мягко пожал руку, улыбнулся, взвалил на себя мешок, направился к дому.
Две недели отпуска без содержания пролетели как один день. Ещё нигде и никогда не чувствовала себя так хорошо, как здесь, в Мадоре рядом с Фёдором. Вроде, и работала, не сидела, даже уставала иногда так, что трудно было пошевелить рукой-ногой, но усталость эта была приятной. Она бодрила, исцеляла застывшую после развода с мужем душу женщины. А это не шло ни в какое сравнение с её прежним образом жизни.
Научилась доить корову, варить творог, откидывать сметану, сепарировать молоко, делать домашний сыр, топить печку в доме, ходить за водой в колодец, не говоря уже о работе в огороде.
Какие помады? Какие духи? Какие ногти с маникюром? Напрочь забыла!
Оказывается, у Тамары неплохо получается торговать на рынке. Трижды за это время она побывала в городе, сама стояла за прилавком, продавала, и ничего – получалось. Даже находила в новом для себя положении удовольствие, хотя до этого смотрела на рыночных торговок свысока, с некоей долей презрения и превосходства. А сейчас поняла, что не так всё и просто, как казалось со стороны.
Иногда появлялось страстное желание, что бы её за прилавком увидели сослуживцы, но, нет, не довелось.
Правды ради, стоило признать, что у Розы получается лучше торговать. Возможно, это у неё в крови. Поэтому, она и ездит на базар то с Фёдором, то с Павликом.
А вот найти общий язык с Галиной Марковной так и не получилось, хотя несколько раз Тамара и пыталась завязать разговор, даже, стыдно признаться, кривила душой и немножко подхалимничала, лебезила перед старушкой. Но та оставалась непреклонной:
- Я знаю жену Федькину Верку, а ты кто? Знаешь, как кличут таких как ты на Руси? Сказать? - и гордо уходила, не давая и слова молвить в оправдание.
Спасибо, Фёдор пресёк её попытки.
- Ты, Тамара Петровна, не унижайся ни перед кем. Мне это неприятно видеть, как ты оправдываешься, унижаешься перед каждым встречным-поперечным. Это касается только нас с тобой, и всё.
В прошлые выходные приезжали дочь с зятем.
- Мамочка! Тебя не узнать! – Светка бросилась на шею матери, повисла. – Странно, но без макияжа ты помолодела, честное слово! Ты, прямо, девочка - моя подружка, а не мама, так хорошо выглядишь.
- А то! Мы, Мадорские, такие, не вам городским чета! – подбоченилась, прошлась перед дочерью с зятем, покрутилась.
- Ну, аборигены! - Сергей не срывал восхищения тёщей. – Наверное, молодильными яблоками питались тут, а Тамара Петровна?
- Серёженька, запомни! Ничто так не молодит женщину, как любовь и душевный покой, - назидательно покивала пальцем перед носом зятя. – Вот так-то вот!
Фёдор уехал со Степаном в соседний район за овцами. Рахимовы решили разводить овец, а в округе их не оказалось. Пришлось искать в соседнем районе.
Роза с Павликов где-то на базаре, торгуют «молочкой», взяли для пробы на продажу и мешок картошки. Дома остались Марковна с детишками да Тамара.
Сегодня у неё последний день, завтра выходить на работу.
Она уже заканчивала уборку в доме, как вдруг услышала радостное повизгивание Бульки, чей-то голос во дворе, и скрип входной двери.
С тряпкой в руках Тамара направилась к входу. На пороге стоял высокий, слегка сутуловатый паренёк лет пятнадцати, удивительно похожий на молодого Фёдора.
«Андрей?», - пронеслось в сознании, и на большее сил не хватило: села, осунулась на стул у стены, безмолвно уставилась на гостя.
- Вы кто? – парень тоже не ожидал увидеть в родном доме постороннего человека, опешил.
- Проходите, проходите, садитесь, - женщина взяла себя в руки, но всё равно волновалась, и потому движения и слова её были отрывистыми, голос предательски подрагивал. Обращалась к парню на «вы».
- Проходите, пожалуйста, - пододвинула стул, уступая место гостю.
Она ждала этого, знала, что рано или поздно ей придётся встретиться с родными Фёдора. Готовила себя к таким встречам, репетировала диалоги, находила очень правильные и понятные, а, главное, убедительные слова. Тогда казалось, что стоит только начать говорить, как её поймут и всё встанет на свои места.
А вот сейчас куда-то исчезли те правильные слова, убедительные речи, в голове звоном отдавалась пустота. Сил хватила пригласить сесть, а что дальше?
- Я не понял: наш дом кому-то продали, а я и не знаю? – парень всё ещё стоял у порога, не решаясь сделать шаг в родительский дом. – Мне кто-то объяснит?
- Нет, нет, что вы, - только теперь заметила половую тряпку в руках, бросила в ведро, вымыла руки под умывальником.
Вот эти простые бытовые действия успокоили Тамару, вернули в нормальное душевное состояние. Она уже не чувствовала себя испуганной девчонкой, которую застали за неблаговидным делом. Перед Андреем стояла женщина, знающая себе истинную цену, уверенная в себе.
- Если я правильно поняла, ты – сын Фёдора Николаевича Андрей, да?
- Да.
- Проходи, проходи, Андрюша, садись. Никто не посягал на ваше право собственности.
Парень прошёл в комнату, сел на предложенный стул, с интересом и тревогой рассматривая незнакомую красивую женщину.
- И всё-таки, кто вы? – его настырности можно было позавидовать.
Тамара это поняла и не стала больше темнить, ответила так как есть.
- Я – любимая женщина твоего папы. Зовут меня Тамара Петровна. И он меня любит, - произнесла с вызовом, не таясь, а теперь замерла, ожидая реакции Андрея.
- К-к-то? – парень привстал со стула, и ещё с минуту хватал ртом воздух. – А как же мама? – наконец, выдохнул из себя.
Именно растерянность парня и придала её силы, она же и помогла обрести душевный покой. То, что должно было когда-то случиться, случилось.
Тамара уже ставила чайник, достала из печи чугунок со щами из свежей капусты, выставила крынку молока, хлеб, сметану, нарезала помидоры для салата.
- Андрюша, ты салат из помидор со сметаной любишь или с подсолнечным маслом?- вот теперь уже полностью справилась с собой, взяла себя в руки.
- Со сме…. Да что вы мне мозги компостируете? – парень вскочил со стула, растерянно глядел на женщину, махал в бессилии руками. – А как же мама? А я? А Лариска? Да что это, Господи? Где папа?
- Иди, помой руки и садись за стол, - как ни в чём не бывало сказала женщина, не замечая ни растерянного взгляда, ни заданных ей вопросов. – Вот за столом мы и поговорим. Но хочу предупредить сразу: ни тебе, ни всей вашей семье опасность с моей стороны не грозит. Я – отдельно, а ваша семья с Фёдором Николаевичем во главе – отдельно.
Андрей всё же прошёл к рукомойнику, вымыл руки, но недоумение так и не покидала выражения лица.
- На каникулы приехал? – спросила Тамара, когда оба уселись за стол напротив друг друга. – Папа ждёт тебя, будет рад.
- Да, на каникулы. Вот только не позвонил, хотел сделать сюрприз, а тут мне такой сюрпризище, что мама дорогая.
Видно было, что парень уже справился с собой, даже пытался шутить, однако, это ещё плохо получалось: мелко подрагивала вилка в руке, что нет-нет, да предательски постукивала по тарелке.
Женщина решила взять инициативу в свои руки, и начала разговор первой.
Нет, она не оправдывалась. Зачем? Но пусть ребёнок знает, что ничего постыдного, злого в их отношениях с Фёдором Николаевичем нет. Так получилось. Ни он, ни она не искали друг друга, увидели в первый раз и всё: поняли, что это судьба.
- Твой папа, Андрюша, ничем мне не обязан, - наклонившись над столом, Тамара Петровна не сводила глаз с парня. – Никаких претензий к нему я не предъявляю, и не буду предъявлять. Есть он, и, слава Богу. Я счастлива только одним тем, что он есть на свете. С меня достаточно. Судя по нашим разговорам, то же думает и Фёдор Николаевич. Наша любовь не должна мешать семье. Да, звучит несколько непривычно, даже дико, если хочешь, но это так.
- А как же мама? А мы с Лариской?
- Отец от вас никуда не денется. Он был и остаётся вашим.
- Как же это всё совместить? – Андрей на самом деле никак не мог соединить воедино услышанное за столом в родительском доме с тем представлением о жизни, что уже сложилось в его возрасте. – Как? Вы и мы?
- Постарайся понять папу, дай ему право на любовь, и всё встанет на свои места. А за этим последует и прощение, хотя Фёдор Николаевич не грешил, что бы просить прощения. И потом: бросили его вы, а не он вас. Даже если с этой точки зрения смотреть, то папа не первый нарушил семейные узы, нет, не первый. Если хочешь, это могло быть как ответ на предательство. Так что … , - женщина поднялась из-за стола, давая понять, что разговор закончен. – Не судите, да не судимы будете – не я придумала.
Андрей продолжал сидеть, обхватив голову руками, невидящими глазами уставился в угол. Тамара Петровна убирала со стола, готовилась мыть посуду.
- У тебя каникулы на сколько дней? – как ни в чём не бывало, спросила у парня. – Недели две?
- Да, почти.
- Жаль, мне надо уезжать, а то бы познакомились поближе, подружились, а, Андрюша?
- А папа когда приедет?
- Должны уже привести овец, слышишь, машина пришла?
И, правда, на улице послышался шум автомобиля. Вот он подъехал к дому, слышно было, как открывались со скрипом гаражные ворота, и всё затихло.
Андрей встал и выбежал во двор.
- Как там, у Тараса Бульбы? – отец обнял сына, приговаривая. - Ну-ка, повернись, сынку. Ох, и вырос ты, возмужал! Наша порода, сразу видно – Анисимовская! Скоро батьку догонишь.
Парень смущённо потирал нос, не смея в открытую посмотреть на отца.
- Ты чего это? – Фёдор Николаевич понял причину смущения сына, заулыбался.- Ну, что? Познакомились с Тамарой Петровной?
- Пап, а как же мама, мы с Лариской? – Андрей впервые посмотрел отцу в глаза.
- Да никак. Как были, так и есть. Ты чего замарачиваешься, сынок?
- Как почему? Дико всё это, папа. А что мама скажет? Она знает?
- Пока нет. И ты молчи. Пока молчи. Мы с ней сами разберёмся без посторонней помощи.
Тамару Петровну вечером отвозил Павел. Фёдор Николаевич остался дома с сыном. Так решила сама Тамара.
- Давая не будем осложнять и без того непростые отношения с твой семьёй. Я поговорю с Павликом, он и отвезёт. Так будет лучше. И ещё, - женщина взяла руку мужчины, приложила к своему животу. – Вот здесь уже есть маленький ты. Не говори ничего, не надо! Я молила Господа, что бы так случилось. И оно случилось! Спасибо тебе, Федя! Большего счастья мне в жизни уже не надо. Будешь изредка навещать нас, я буду рада. И никаких обязательств перед нами, понял?
- Спасибо и тебе, родная моя, - Фёдор с благодарностью прижал к себе женщину, поцеловал. – Спасибо! А я к тебе приеду и всегда буду рад тебя видеть.
- До встречи, любимый! – резко оттолкнувшись, Тамара Петровна решительно направилась к машине Павлика, что ждала на улице у дома.

Глава шестая

Зима в Мадору пришла по всем правилам и строго по календарю.
Где-то к концу ноября дожди прекратились, стало подмораживать по ночам, а к началу декабря не очень толстый, но прочный слой снега уже лежал окрест.
Именно в это время по первому снегу привёз в деревню Павел двух женщин, с которыми познакомился всё там же – на колхозном рынке в городе.
Переселенцы из Казахстана, они упорно называли себя беженцами. Да и как по-другому называть их, если снялись они с прежнего места жительства не по своей воле?
- Представляете, - бывшая учительница русского языка Валентина Ивановна Холодова не могла сдерживать слёзы. – Работали в поселке в местной школе. Жили всегда мирно и русские, и казахи. А тут вдруг как будто коренную нацию подменили: взбесилась она, заважничала, нас, русских, вдруг стали презирать, обвинять во всех грехах.
Вечером мы с мужем Аркадием Андреевичем, а он был директором школы, сидели дома, пили чай. Заходят к нам в дом без стука, без приглашения целая орава казахов. Наши соседи, все местные, мы их знаем, дети вместе учились. И заявляют без объяснений, прямо с порога:
- Холодовы! Продадите свой дом нашему брату Котенбаеву Серику. Всё! Сколько он даст, столько денег и получите. Если будете возмущаться, зароем живыми в казахских степях, и никто вас искать не будет. И дом нам достанется бесплатно. А сейчас грузите вещи: КАМАЗ стоит на улице у дома, на нём вас вывезут в вашу Россию. Время у вас – два часа!
А что бы мы не сомневались в серьёзности намерений, тут же избили мужа Аркадия Андреевича, и стали выносить вещи из дома.
Хорошо, что мы успели взять документы, да ещё были кое-какие сбережения в долларах.
За дом отдали нам столько денег, что мы на них в России не сможем купить даже туалет дощатый, не говоря о какой-нибудь комнате. Только и хватило доехать до вашего райцентра. А где наши вещи с КАМАЗом, одному Богу ведомо. Вот уже четвёртый месяц ни слуху, ни духу.
Представляете, мы жили как бомжи, потом администрация предложила место в бараке, пока не оформят на нас все положенные документы. Мы же теперь не граждане России, хотя и русские с рождения.
Валентина Ивановна зябко ёжилась, куталась в какой-то жакет с порванными локтями. Её подруга тоже учительница начальных классов той же школы Ольга Степановна Молостова только кивала головой, полностью подтверждая сказанное.
- В тот же вечер и ко мне пришли, только уже не Котенбаевы, а род Абылкасымовых. Самый младший из них Абай выложил на стол триста долларов. Сказал, что это красная цена за наш дом. И это за двухэтажный кирпичный дом со всеми надворными постройками за такую цену? Самое обидное – как это было преподнесено, обставлено. Вроде мы и не люди вообще, а так, какая-то безмозглая животина, с которой-то и считаться не следует?
Женщина вытирала кончиком платка катившиеся слёзы, в своём затёртом и заштопанном во многих местах пальтишке казалась случайно занесённой на эту деревенскую улицу со свалки.
Фёдор Николаевич и Павел Егорович молча слушали, только всё крепче и крепче сжимались кулаки, да желваки выдавали то нервное напряжение, что бурлило в них.
Роза и Галина Марковна отрыто плакали, Степан не выдержал, убежал в загон к овцам. Только дети всё жались к ногам взрослых, не понимая, почему эти дяди, тёти и бабушки плачут.
- Муж мой бывший директор совхоза Василий Степанович воспротивился, решил перечить непрошенным гостям. Пробовал звонить в местную милицию, - больше говорить Ольга Степановна не смогла, заплакала, отошла в сторонку.
- Нашли утром Василия Степановича мертвым, с проломленной головой, - закончила рассказ подруги Валентина Ивановна. – Прицепили к нашему КАМАЗу прицеп, загрузили туда вещи Молостовых. Ну, а дальше вы знаете: ни машины, ни вещей.
- А как же вы, сердешные, дотянули до зимы? – спросила бабушка Галя
- А вот так и дотянули, - Валентина Ивановна ещё больше съёжилась, обхватив себя руками. – Аркадий Андреевич сторожил ларьки на базаре, а мы с Ольгой Степановной по переменке мыли полы на колхозном рынке, там и познакомились с Павлом Егоровичем. Он и предложил посмотреть Мадору, вот мы и приехали, - закончила женщина, а теперь ждала решения своей судьбы от стоящих вокруг людей.
Тут же решили, что место для беженцев самое что ни на есть хорошее. И с жильём проблем никаких.
- Слушай меня, Оленька, - бабушка Галя взяла за руку Молостову. – У меня к тебе дельное предложение. На том конце стоит неплохой домишко моей сродной сестры Татьянки Решетовой. Слава Богу, пока не порушили его, целый, я вчерась как знала, как чувствовала, сходила, посмотрела.
- Ну, и что? – от нетерпения Лоскутов уже торопил старушку. – Ты говори быстрее, баба Галя.
- А ты меня не торопи, торопыга несчастный! – обиделась бабушка. – С мысли не сбивай. Так вот, я и говорю. Татьянка к сыну старшему укатила на самый Дальний Восток. Он там капитаном на кораблях ходит. Мы с ней письмами обменивались, так она довольна-а, что прямо жуть! Домой не собирается. Говорит, дом на моё усмотрение, вот так вот, людцы добрые.
- И, правда, тётя Галя, - не выдержал уже и Анисимов. – Мёрзнем ведь, пожалей нас.
- Ух, какие вы нежные, - махнула рукой старушка. – Вот я и говорю, что если Олька заберёт к себе мою подругу Ниловну из дома престарелых, то я с удовольствием отдам ей Татьянкин домик, вот! – победно закончила Галина Марковна.
- Ну, бабка, ну, Марковна! – восхищённо воскликнул Павел. – Ну и кручёная же ты, тётя Галя!
- Я на всё согласна, только как же с Холодовыми? Может, вместе? – тихо спросила Ольга Степановна.
- Нет! – категорическим тоном сказала бабушка.
- Это почему? – спросил Фёдор. – Жили бы пока вместе, а там по весне что-то можно придумать.
- Нет! – стояла на своём старушка. - У ней нет мужика, а у Вальки есть. Нам в деревне хватит и одного султана и одного гарема, - и строго глянула на Фёдора.
- А-а, вот ты что! – Анисимова передёрнуло от слов старушки. – Я тебя просил не лезть в мои дела, вот и не лезь, понятно? Давайте думать лучше, куда семью Холодовых поселить? С хозяевами мы-то не разговаривали, а как без их согласия, я не знаю, - Фёдор Николаевич постарался быстрее перевести разговор на другую тему.
- Так Сергей Ковалёв говорил как-то мне, что с удовольствием избавиться от дома, - Павел хлопнул руками по бокам. – А ты, Фёдор Николаевич, созвонись с ним через Тамару Петровну да порешай это дело, а?
Холодовы вместе с Ольгой Степановной почти до самого Нового года ездили в лес на Валете, санями возили дрова на две хаты, Аркадий Андреевич колол их, складывал в поленицы.
Жизнь в Мадору потихоньку возвращалась. Уже слышны были голоса не только на этом конце деревни, где жили Анисимовы и Лоскутовы, но и на другом конце по утрам скрипел колодезный журавель, включались в утреннюю перекличку петухи, струился дым из печной трубы Молостовой и бабушки Нины Ниловны.
Холодовы поселились через два дома от Галины Марковны, что жила вместе с семьёй Рахимовых.
Новый Год решили праздновать на улице, что бы не обидеть кого-то бы ни было.
Нарядили ель, что росла во дворе бывшей начальной школы, там же расставили столы, мангалы. Сапар приготовил шашлыки, плов по одному ему известным рецептам, да так, что потом все ещё долго восхищались его кулинарным мастерством.
Павел с Фёдором ждали жён, но ни к одному, ни к другому так и не приехали. Правда, мужики тоже не стали ехать с поклонами, оставили всё как есть: прожили по полгода одни, и ещё проживут.
За несколько часов до полуночи объявились Андрей и его ровесница дочь Павла Лоскутова Ленка.
Взявшись за руки, они шли по предвечерней улице Мадоры, поминутно останавливаясь, целовались.
Первым их заметил Павел.
- Слышишь, Федька, – влетел тот во двор к соседу. – Иди сюда, посмотри!
Притаившись за плетнём, они наблюдали за Ленкой и Андреем. Наконец, Фёдору стало неудобно, что он подсматривает за собственным сыном, поэтому и вышел из укрытия, похлопал по плечу Павлика.
- По-моему, мы с тобой скоро станем не только соседями, но и родственниками, а Паша?
- Ты знаешь, Фёдор Николаевич, а я и не против, - дрогнувший голос Лоскутова выдал его волнение. – А ты как думаешь?
- И я не против, Павлик. Ладно бы молодёжь нас не подвела.
- Ну, за мою Ленку ты можешь быть спокоен, - Павел отряхнул снег с колен, с вызовом посмотрел на соседа.
- Ты что этим хочешь сказать?
- А ничего. Только то, что у нас в роду одни однолюбы, Фёдор Николаевич. Уж если полюбили однажды, то на всё жизнь!
- И в Анисимовых можешь не сомневаться: нас на всех хватит, - подначил друга Фёдор.
- Ну-ну! Женихи!
Завидев родителей, парень с девушкой засмущались, расстались посреди улицы, помахав на прощание друг другу, разошлись каждый к своему дому.
Хотя Ленка и жила в Кузьминках, а Андрей – в городе, они перезванивались и договорились встретить Новый Год дома в Мадоре.
Парень сначала заехал за девушкой, а потом вместе с развилки шли домой пешком.
Они дружили, дружили давно, даже сидели раньше за одной партой. Но, когда Мадора прекращала своё существование как населённый пункт, и школьный автобус перестал приходить, родители развезли детей по разным школам. Лена уехала к старшему брату в Кузьминки, Андрей – к сестре в городскую школу. Но связи не теряли, созванивались.
Ещё летом они решили, что закончат девятый класс и вернуться в Мадору. О своём желании родителям пока ещё не говорили, откладывали на потом. Однако, дальше откладывать уже не было смысла: осталось полгода, и всё, надо подготовить заранее.
Когда Андрей сказал об этом матери перед отъездом к отцу, та была близка к истерике.
- Что ж это за порода такая Анисимовская, что у вас всё не как у людей, - обхватив голову руками, она раскачивалась на стуле, тонко подвывая в такт. – Все люди как люди, хотят окончить школу, поступить в институт, жить и работать в городе, а эти чёрт те что! Вон, один уже живёт бобылём при живой жене, зато любуется своей деревней. Тьфу, господи, и другой туда же. Что ты там забыл, сынок? Нет больше Мадоры, не-е-ту-у! Ты понимаешь, садовая голова, что Мадоры больше не-е-е-ту-у!
- А как же папа, дядя Паша? А бабушка Галина Марковна с новыми жильцами? – стоял на своём Андрей.
- От безысходности они там поселились, сынок, от безысходности, а отец твой с дядей Пашей от глупости и от большого ума. А ты чего туда лезешь? Что, тоже хочешь бобылём жить, как и твой папашка?
- Ну, почему же. Нет, не бобылём. Вон и Ленка согласна после девятого класса в Мадору вернуться, не я один.
- А-а-а! Вон оно что! Уже сговорились. Ну, ей, девчонке, понятно. Лишь бы за такого дурака как ты замуж выскочить, в девках не остаться, не засидеться. Вот и поедет хоть и на край света. Но ты-то мужик, мужчина. Найдёшь в городе с квартирой, парень ты видный, красивый, ну, чем не жизнь?
- Слишком практичная ты, мама, вот и живёшь без папы. А я так не хочу.
- Что ты понимаешь в жизни, сынуля, ну что ты понимаешь? С носу кап, в рот хап, и всё? Оглянись вокруг. Разве ты не видишь, как живут люди в городе? При галстуках, чистенькие, ухоженные, рабочий день от сих до сих, ну, чем не рай на земле? А папа твой отказался от такой жизни. Видите ли, ему нравиться запах навоза. Ну, так и пускай нюхает, наслаждается. Пускай даже ест его. Только ты туда не лезь, Андрюшенька. Не о таком будущем я для своих деток мечтала, не о таком. Лариска, слава Богу, нашла себе место в городе, хорошее место. Даже нам с тобой нашлась комната при ней.
- Всё правильно ты говоришь, мама, только я с тобой не согласен. Хотя и опыта у тебя поболе моего будет, но я хочу жить там, где лежит моя душа. А она у меня в Мадоре, вот так!
- А как же я, сынок?
- Ты? Не знаю. Но, смотри, мужа не потеряй со своей практичностью.
- Что ты хочешь этим сказать, Андрей? – женщина вскочила, ухватила сына за рукав, повернула к себе. – Что, что ты знаешь? Ну, говори, не скрывай! Ты не всё мне рассказал в тот раз?
- Отстань, - Андрей выдернул руку, взял приготовленную в дорогу сумку с вещами. – Ничего я не скрывал, только не любишь ты папу, вот что.
- Это с чего ты так решил, сопляк? Не тебе о любви говорить, молод ещё!
- Если бы любила, ты бы с ним рядом была.
- А может он со мной вот здесь, в городе, а не я там, в его развалившейся деревне? Ты не подумал об этом?
- Думал. Только жена за мужем должна идти на край света, а не он за ней, вот так-то, мама. Всё, до свидания! Я позвоню, - резко рванул на себя дверь, пошёл к выходу.
Обернулся, на пороге стояла мама: бледная, с дрожащими губами смотрела вслед уходящему сыну.
- Андрейка-А! – слёзы непроизвольно катились из глаз, туманили взгляд.
- А, может, давай со мной вместе к папе завалимся? Вот радости-то будет, а, мама?! – вернулся, подошёл к матери, приобнял за плечи. – И у нас всё будет как и раньше, только я один доучусь здесь у Ларисы. А весной приеду к вам в Мадору.
- Нет! – женщина резко отстранилась от сына, глянула разом высохшими, сухими глазами. – Нет! Хватит с меня! Я уже нанюхалась навоза, налопатилась. Пускай один будет, пока не надоест. Я ещё подожду.
- Ну, смотри, чтобы поздно не оказалось, - закончил сын загадочной фразой и на этот раз захлопнул за собой входную дверь.
А сейчас Андрей готовился к разговору с отцом. Да, маме он так и не сказал про ту женщину Тамару Петровну. И даже не из-за мужской солидарности. Об этом Андрей и не думал. Ему просто хотелось сохранить мир в семье, сохранить семью, оставить всё, как было прежде: мама, папа, Лариса со своей семьёй, но все рады друг другу, нет ссор, раздоров. И, главное, нет поводов для раздоров и ссор.
Но уже он чувствовал, что что-то произошло, надломилось и в отношениях родителей, и в его отношении к родителям. Да, перед ним была его мама, но уже не было того чувства материнской правоты в её действиях, поступках, словах. И она сама немножко пошатнулась на материнском пьедестале, и всё потому, что оставила папу одного в Мадоре, предала его. А с ним заодно и предала его, Андрея, с его любовью к деревне, к его детству, к той природе, речке, лесу, к чему он привык с рождения. Они были неотделимы: мама, папа, сестра, Мадора, соседи, речка, он сам. Убери хотя бы что-то или кого-то из этого перечня, и всё! Жизнь рушится.
Вот и папа уже стал не тем папой, что был несколько месяцев назад. Непогрешимый, правильный, умеющий всё и вся, непререкаемый авторитет которого не подвергался сомнению, тут вдруг открылся совершенно с другого боку. Папа и чужая женщина? Папа и семья? Как всё совместить и не потерять никого?
Не развались деревня, всё осталось бы по-прежнему. А сейчас кого винить? И стоит ли винить?
- Интересно вы придумали с ёлкой на школьном дворе, - восхищенно заметил сын. – И мангал для шашлыков, и казан для плова уже там стоит. Интересно!
- Вот, решили, что вместе будет лучше всего встретить Новый Год, - Фёдор Николаевич примерял галстук, стоял у зеркала. – Хорошо, что ты приехал. Я рад. Как с учёбой? Как мама? Не решилась ещё?
- Ты бы заехал к ним, папа, мама ждёт, переживает, - сказал и замер в ожидание ответа.
- Так и я жду, сынок, и тоже переживаю.
- Ой ли?
- А ты становишься взрослым, Андрей. Я рад. Там, случайно, не проболтался?
- Не моё это дело, вы сами. Но должен же кто-то оказаться умнее, мудрее и сделать первый шаг навстречу друг другу!
- Даже так? Интересно, интересно, - Фёдор Николаевич заходил по комнате, не спуская взгляда с сына. – Да-а, дети взрослеют, а мы – стареем. Всё правильно. Так и должно быть.
- Не уходи от ответа, папа.
- Семья, сынок, это святое. Никуда мы с твоей мамой не денемся, всё дело во времени. Оно лечит лучше любых докторов и советников. Так что, потерпи.
- Я, это, - сын замялся, переминаясь с ноги на ногу.
- Говори, говори, не стесняйся, - отец остановился напротив, поймал взгляд сына.
- Мы с Ленкой решили весной после девятого класса в Мадору насовсем, вот, - выдавил из себя Андрей.
- Постой, а как же институт? – опешил Фёдор Николаевич. – Мы же тебя не затем учили, что бы ты опять в дере…, - но не закончил предложение, встретившись с холодным, упрямым блеском сыновних глаз.
В доме на некоторое время воцарилась тишина. Ни тот, ни другой не отвели взгляда, буровя друг друга глазами насквозь.
- Ты почему, папа, не предал Мадору, остался верен ей вопреки всему, а меня лишаешь такого же права? Или она не моя Родина? Или твоя любовь, привязанность к родительскому дому сильнее моих любви и привязанности?
И снова Фёдор Николаевич натолкнулся на упрямый взгляд сына, и в какой-то момент понял, что тот прав.
Где-то в душе отец был рад этому, но что-то удерживало от бурного выражения восторга сыном, его поступком, его мужскими, а не детскими словами. Хватило только сил признать самому себе, что перед ним стоит не мальчишка, но муж, с кем отныне придётся считаться.
- Ну-ну! – однако, сделал шаг навстречу первым, обнял сына, крепко прижал. – Взрослый ты уже, сынок. А раз так, то всё сам, сам. А мама как? Она знает?
- Знает.
- Ну, и?
- Плачет.
- Ясно.
Напряжение спало, и сын и отец заулыбались, принялись одеваться, готовиться к празднику.
- Ты, вот что. Дома не будем накрывать стол. Всё там, на школьном дворе. Но учти: у нас сухой закон. Так что, смотри, не опозорься!
- Ты такое говоришь, как будто я дал повод, - обиделся Андрей. – Я рад, что я дома, а это для меня лучше всяких вин, понял, папа?
За час до полуночи школьный двор сиял огнями Новогодней ёлки. Две лампочки дополняли освещение, голос Пугачёвой взрывал тишину запорошенной снегом деревеньки. Запахи шашлыков и плова дурманили, притягивали к столу. Детишки носились между взрослыми: такой праздник для них был впервые, и родители не стали отправлять их спать. Пускай привыкают к новой жизни.
Решено было, что женщины могут позволить себе шампанское, детям – лимонады и соки, а мужчины будут баловать себя безалкогольным пивом.
- Вот никогда не думала, что Новый Год буду встречать вот здесь, во дворе бывшей начальной школы за многие сотни километров от своего родного дома, - голос Ольги Степановны подрагивал. Вот-вот, и она бы расплакалась, не подойди к ней Ниловна.
- Будет тебе, дочка, убиваться. Радуйся, что жива, здорова, есть крыша над головой.
- Да я и радуюсь, Нина Ниловна, да что толку, если нет со мной рядом мужа моего?
- Ну, тогда поплачь, вспомни мужика, ему и легче станет на том свете, а ты и душу очистишь.
Всеобщее веселье, приподнятое настроение как-то притухло, поубавилось. Все стояли, не зная, что говорить, что делать. Выход подсказала Валентина Ивановна.
- Знаете, сколько мы слышали о России, о людях русских, и везде, в каждом рассказе, в каждом фильме русский мужик – пьяница, раздолбай, лодырь, потерянный человек. А ведь это далеко не так, правду я говорю? Вот, Мадора, а какие хорошие люди!
- Может, хотят нас такими видеть, вот и показывают? – Фёдор Николаевич подошёл к Аркадию Андреевичу, встал рядом. – Во всей деревне, скажу честно, у нас не было алкоголиков. Ни-ког-да! По крайней мере, на моей памяти. Да, выпивали, не без этого. Но, что бы запоями, нет, такого не было. А кино – это не жизнь. Это кино.
- У меня есть тост, - Роза держала в руках фужер с шампанским, жестом попросила тишины. – У нас на родине не принято женщине находиться за общим столом с мужчинами, а здесь, в России, это естественно как день, как солнце. Я с удовольствием принимаю обычаи и традиции моей новой Родины, Родины моих детей, будущих внуков.
Она волновалась, её волнение сказывалось и на чистоте произношения, и лёгкое подрагивание фужера говорили о тех непростых чувствах, что переполняли женщину Востока.
- Вот здесь за столом собрались и русские, изгнанные с других, когда-то братских, республик, и нерусские, как наша семья. Но все нашли кров, работу, заботу и внимание в великой России, среди русских людей. Низкий поклон вам, русские люди! Так, как встретили нашу семью в Мадоре, вряд ли смогут встретить даже родные, близкие. Я хочу сказать вам словами отца Сапара старого Эшонкула, а он мудрый человек: «Пусть Аллах даст мир и процветание великой России. Пусть не оскудеют от щедрот её благодатные земли, пусть будет сильный духом и телом народ, населяющий эту великую страну! И пусть снизойдут желчью от зависти враги твои, Россия!». За Россию! За Мадору! За нас! С Новым годом, мои родные! – и не выдержала, разревелась как девчонка, уткнувшись в плечо Галины Марковны.
Фёдор Николаевич незаметно оставил вечеринку, вернулся домой, выгнал из гаража машину, и уже через минуту свет автомобильных фар рассекал темень новогодней ночи за деревней в сторону города.

Барнаул

“Наша улица” №127 (6) июнь 2010